АНАЛИЗ РЕГИОНАЛЬНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА В СФЕРЕ СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ МОБИЛИЗОВАННЫХ ГРАЖДАН И ЧЛЕНОВ ИХ СЕМЕЙ

ANALYSIS OF REGIONAL LEGISLATION IN THE SPHERE OF SOCIAL PROTECTION OF MOBILIZED CITIZENS AND THEIR FAMILY MEMBERS

УДК 342.4

 

ВАСИЛЬЕВА Мария Сергеевна кандидат психологических наук		VASILYEVA Maria Sergeevna Candidate of Psychological Sciences
Аннотация. В статье проводится анализ регионального законодательства, регулирующего сферу социальной защиты мобилизованных граждан и членов их семей. Рассматривается реализация субъектами РФ полномочий по установлению дополнительных мер поддержки, развивающих базовые федеральные гарантии. На основе сравнительного анализа нормативных актов Мурманской, Московской, Рязанской областей и Санкт-Петербурга выявляются общие подходы и особенности региональной политики: от единовременных выплат до жилищных и образовательных льгот. Автор оценивает соответствие региональных мер принципам социальной справедливости и федеральным стандартам. Особое внимание уделяется проблеме вариативности правового регулирования, которая порождает риски неравенства социального обеспечения и правовой неопределенности. Исследование направлено на выявление потенциала для гармонизации законодательства и выработку единых стандартов защиты данной категории граждан.		Abstract. This article analyzes regional legislation regulating the social protection of mobilized citizens and their families. It examines how constituent entities of the Russian Federation implement their powers to establish additional support measures that expand on basic federal guarantees. A comparative analysis of regulations in the Murmansk, Moscow, and Ryazan regions, as well as St. Petersburg, reveals common approaches and specific features of regional policies, ranging from lump-sum payments to housing and educational benefits. The author assesses the compliance of regional measures with principles of social justice and federal standards. Particular attention is paid to the issue of variability in legal regulation, which gives rise to risks of social security inequality and legal uncertainty. The study aims to identify the potential for legislative harmonization and the development of uniform standards for the protection of this category of citizens.
Ключевые слова: гармонизация законодательства; дифференциация регионов; единовременные выплаты; меры поддержки; мобилизованные граждане; региональное законодательство; социальная защита; социальные льготы; специальная военная операция; сравнительный анализ; члены семей мобилизованных.		Keywords: harmonization of legislation; differentiation of regions; one-time payments; support measures; mobilized citizens; regional legislation; social protection; social benefits; special military operation; comparative analysis; family members of mobilized personnel.

 

 

 

 

Региональное законодательство как составная часть правовой системы Российской Федерации играет важную роль в реализации социальной политики в отношении мобилизованных граждан и членов их семей. Несмотря на то, что федеральное законодательство – в первую очередь Федеральный закон № 76‑ФЗ «О статусе военнослужащих» [1] и связанный с ним комплекс нормативных актов – задает базовые социальные гарантии, субъекты РФ наделены полномочием расширять и конкретизировать меры поддержки в соответствии с региональными социально-экономическими возможностями и потребностями населения. Этот принцип отражен в конституционной норме о разграничении ведения между федеральным центром и регионами.

В настоящей статье ставится задача всестороннего анализа действующего регионального законодательства, регулирующего социальную защиту мобилизованных граждан и членов их семей: выявления общих подходов, отличительных черт, а также степени дифференциации региональных мер. Исследование включает обзор нормативных правовых актов субъектов РФ, устанавливающих дополнительные выплаты, льготы, жилищные, образовательные и иные меры поддержки, а также оценку их соответствия федеральным стандартам и требованиям социальной справедливости.

Особый интерес представляет комплекс мер, направленных на компенсацию социальных рисков, возникающих у мобилизованных и их семей – материальную помощь, жилищные льготы, бесплатное питание детей, социальное обслуживание, льготы по коммунальным платежам, возможность получения социальных услуг. Как показывает практика, отдельные субъекты активно используют предоставленные полномочия.

Анализ регионального законодательства важен не только для описания существующих правовых норм, но и для выявления потенциала правовых пробелов, дискреционных полномочий или недостатков в унификации и правоприменении. Региональные подходы нередко демонстрируют значительную вариативность, что может приводить к неравенству социального обеспечения между регионами, осложнениям при миграции граждан, а также юридической неопределенности. Вследствие этого исследование регионального правового регулирования – ключевой этап для формирования рекомендаций по гармонизации законодательства и выработке единых стандартов социальной защиты мобилизованных граждан.

По состоянию на 2025 год в Российской Федерации насчитывается 89 субъектов, анализ законодательства в сфере социальной защиты мобилизованных граждан и членов их семей во всех регионах в нашем исследовании нецелесообразен. В нашем исследовании мы ограничимся 4 субъектами: Мурманская область, Московская область, г. Санкт-Петербург, Рязанская область.

Одним из первых и наиболее наглядных примеров регионального законодательства, направленного на поддержку мобилизованных граждан и членов их семей, является Постановление Правительства Мурманской области № 749‑ПП от 24 сентября 2022 г. «Об установлении дополнительной меры социальной поддержки в форме единовременной материальной помощи» [5].

Этот нормативный акт устанавливает право членов семей мобилизованных – супруг(а), родители, дети (включая детей-инвалидов, а также учащихся до 23 лет) – на выплату 100 000 рублей, а несовершеннолетним детям – дополнительную единовременную выплату 20 000 рублей.

Законодательная инициатива Мурманской области демонстрирует важный механизм – финансовую меру поддержки, легко реализуемую и относительно однозначную в правоприменении. Она является ярким примером регионального расширения федеральных гарантий, и по своей сути соответствует положениям федеральных законов о социальной защите мобилизованных граждан. При этом Постановление предусматривает четкий алгоритм реализации: уполномоченным органом признано Министерство труда и социального развития Мурманской области, выплаты осуществляются через область ­центры социальной поддержки, а источник финансирования – бюджет региона.

Анализ структуры документа показывает, что законодатели региона попытались предусмотреть широкий круг получателей: помимо непосредственных супругов и детей, помощь распространяется и на родителей (опекунов), а также на взрослых иждивенцев-студентов. Такая расширенная критерийность говорит о признании многоаспектного характера социальной поддержки семей мобилизованных и стремлении учесть различные социальные риски. Это подтверждает, что региональный законодатель рассматривает социальные гарантии как комплексную правовую категорию, охватывающую не только материальную, но и социальную составляющие.

Тем не менее, дальнейший анализ показывает, что механизм имеет и свои ограничения. Во-первых, мера носит единовременный характер. Постановление не предусматривает ежемесячных выплат, компенсаций за жилье, коммунальные услуги, льгот на образование или медпомощь, что может не покрывать длительные потребности семей в период службы. Таким образом, финансовая поддержка остается одноразовой и временной, что ограничивает ее способность обеспечивать устойчивую социальную защиту. Во-вторых, процедура получения помощи может стать административным барьером. В постановлении установлено, что обращение на получение выплаты должно сопровождаться набором документов: подтверждением статуса мобилизованного, семейного положения, места жительства и других сведений.

При этом требование обязательного проживания или постановки на воинский учет в регионе может исключать часть граждан, что снижает универсальность механизма и может приводить к неравенству.

Кроме того, в одном из последующих актов – Постановление Правительства Мурманской области № 808‑ПП от 12 октября 2022 г. – введены уточнения, ограничивающие право на получение единовременной помощи для тех, кто обжалует призывную комиссию или не прибывает к месту службы. Это положение, с одной стороны, направлено на предотвращение злоупотреблений, но с другой – может служить основанием для отказов, включая случаи, объективно препятствующие прибытию (по болезни, семейным обстоятельствам и т.п.). Такая жесткость критериев повышает риск социальной уязвимости для тех семей, которые не смогут подтвердить соответствие формальным требованиям.

Важной особенностью является также то, что региональный механизм поддержки не ограничивается только выплатами: на официальных ресурсах сообщается, что региональный «Центр социальной поддержки населения» обеспечивает целый комплекс услуг – от социального сопровождения до содействия в трудоустройстве, оказания юридической и психологической помощи семьям мобилизованных [7].

Московская область сформировала один из наиболее развернутых пакетов региональных мер социальной поддержки в адрес мобилизованных граждан и членов их семей. Закрепленный в постановлении Губернатора Московской области от 5 октября 2022 г. № 317-ПГ [3] комплекс мер охватывает как единовременные денежные выплаты мобилизованным и их семьям, так и широкий набор социальных услуг (медицинские услуги, реабилитация, стоматологическая помощь, социальное обслуживание, льготы для детей и т.д.). В ряде последующих нормативных актов и законов региона (включая региональные законы о дополнительных мерах социальной поддержки) пакет был конкретизирован и расширен, в том числе средствами финансового обеспечения выплат из бюджета Московской области.

Сильной стороной региональной модели является комплексность мер и четкая институциональная привязка: механизм обеспечивает участие территориальных подразделений Министерства социального развития Московской области в назначении выплат, предусматривает порядок взаимодействия с учреждениями здравоохранения и образования, а также устанавливает процессы контроля за целевым расходованием средств. Наличие отдельного нормативного акта с детализированными положениями облегчает правоприменение и создает предсказуемую практику для получателей.

Вместе с тем анализ правоприменительной практики и текста актов выявляет несколько существенных ограничений. Во-первых, критерии принадлежности к категории получателей и перечень необходимых документов для назначения мер нередко формулируются так, что создают административные барьеры – например, требования по регистрации по месту жительства в регионе или предъявлению подтверждающих ведомственных документов, которые трудно получить в краткие сроки. Это ограничивает адресность мер и создает риск исключения наиболее уязвимых семей. Во-вторых, значительная часть расширенных мер финансируется за счет регионального бюджета, что делает их чувствительными к бюджетной дисциплине и межгодовым корректировкам: при ухудшении финансовой ситуации региона объем или очередность предоставления льгот может меняться.

Дополнительной проблемой является неоднородность критериев и форм предоставления помощи внутри региона: ряд постановлений содержит различную терминологию и ссылки на отличающиеся сроки и условия, что требует от заявителей и исполнителей повышенного внимания и приводит к риску формальных ошибок при оформлении выплат. Такая нормативная фрагментарность осложняет работу органов соцзащиты и повышает вероятность ошибок при реализации мер. Наконец, практика показывает, что несмотря на наличие продвинутых медицинских и стоматологических мер (включенных в отдельные разделы 317-ПГ), реализация этих услуг требует развернутой координации с профильными учреждениями здравоохранения и наличия выделенных бюджетных средств на закупку соответствующих услуг. Это создает дополнительную нагрузку на систему здравоохранения региона.

В целом модель Московской области демонстрирует прагматичный подход к расширению социальных гарантий: регион предлагает обширный по содержанию набор мер, который при корректной организационной реализации способен обеспечить высокий уровень поддержки. Одновременно устойчивость таких мер в среднесрочной перспективе зависит от унификации процедур, упрощения подтверждения права на получение помощи (включая электронные механизмы), а также от прозрачного механизма бюджетного планирования и контроля за целевым использованием средств. В рекомендациях для оптимизации предлагается: унифицировать регламенты и формы заявлений; внедрить автоматизированный межведомственный обмен данными для подтверждения статуса мобилизованных; закрепить минимальный перечень ежемесячных мер поддержки, финансируемый вне ежегодных корректировок регионального бюджета. Эти меры помогут сохранить адресность и предсказуемость региональной политики в условиях изменяющейся макроэкономической конъюнктуры.

Одной из ключевых базовых мер социальной поддержки мобилизованных граждан и их семей в Санкт-Петербурге стало Постановление Правительства Санкт‑Петербурга № 928 от 10 октября 2022 г. «О дополнительных мерах социальной поддержки отдельных категорий граждан в связи с проведением специальной военной операции (выполнением специальных задач) на территориях Донецкой Народной Республики, Луганской Народной Республики и Украины и мобилизационных мероприятий в период ее проведения» [4].

Это постановление вводит комплекс мер – преимущественно социального характера – направленных на поддержку семей, где один из родителей (или законных представителей) призван по мобилизации либо участвует/участвовал в специальной военной операции. Перечень мер включает: бесплатное питание (или компенсацию питания) для детей и лиц, на которых распространяется поддержка, в государственных образовательных учреждениях, включая завтрак и/или обед в учебные дни; льготы или полное покрытие стоимости проезда на наземном пассажирском транспорте и метро (социальные маршруты) для детей и лиц старше 18 лет, имеющих право на поддержку, а также продление льгот на пригородные ЖД-перевозки – для учащихся и детей мобилизованных; освобождение от оплаты в дошкольных и других образовательных учреждениях (где предусмотрена плата), для семей мобилизованных; внеочередной прием детей (а также совершеннолетних детей до 23 лет включительно) в образовательные учреждения города – как способ минимизировать социальные риски, связанные с отсутствием одного из родителей; обеспечение путевок на отдых и оздоровление детей и молодежи из семей мобилизованных за счет бюджета.

Эта мера демонстрирует, что Санкт-Петербург выбрал социально-ориентированный подход, акцентируя внимание на поддержке детей, семей, сохранении социальных прав в период мобилизации, а не только на краткосрочных финансовых выплатах. Такой набор льгот и гарантий можно квалифицировать как широкий социальный пакет, направленный на сохранение социальной стабильности, снижение нагрузки на семьи в нестабильный период, обеспечение доступа к базовым благам (образование, питание, транспорт, отдыха, соцуслуги).

Среди преимуществ регионального подхода – четкое нормативное оформление, детализация процедур предоставления льгот, конкретизация категорий получателей, а также институционализация механизма через органы образования, транспорта и социальной защиты. Это снижает правовую неопределенность и упрощает для граждан процедуру получения льгот, что повышает шансы на фактическую реализацию гарантий.

Тем не менее анализ нормативного текста и практики его применения показывает ряд проблем и ограничений. Во-первых, многие меры поддержки ориентированы на детей и учащихся – питание, проезд, льготы в образовании. Для самих мобилизованных граждан (или их супругов / родителей / иждивенцев, не являющихся учащимися) такие меры редко предусматривают прямую материальную помощь, компенсации по жилью, социальному обеспечению, что снижает охват социального пакета. То есть механизм рассчитан на защиту семьи через заботу о детях, но не всегда дает средства поддержки взрослым членам семьи, если они не подпадают под льготные категории.

Во-вторых, меры поддержки имеют социально-бытовую направленность: питание, проезд, образование, отдых, но почти не затрагивают трудовые гарантии, выплату компенсаций, страховых и медицинских льгот, что может не покрывать потребности семей при длительной мобилизации. В этом Санкт-Петербург уступает тем регионам, которые предусмотрели денежные выплаты и компенсации.

В-третьих, применение льгот зависит от межведомственного взаимодействия – органов образования, транспорта, социальной защиты. Если административная координация или бюджетное обеспечение недостаточны, реализация льгот может сталкиваться с задержками, отказами или бюрократическими трудностями. Отсутствуют (по доступным публичным актам) гарантии ежемесячных выплат, что снижает устойчивость социальной поддержки.

Таким образом, модель Санкт-Петербурга демонстрирует социально-ориентированную, льготную стратегию, смещенную в сторону защиты детей и образования, что ставит перед семьей мобилизованного гражданина меньше материальную нагрузку в части питания, проезда, образования. Эта стратегия повышает социальную устойчивость, снижает острые бытовые риски, но при этом оставляет значительную часть социальных задач без надлежащего покрытия – в части доходов, компенсаций за утрату трудовой занятости, утраты кормильца или медицинских льгот.

Рязанская область выделяется среди субъектов РФ конкретизацией мер поддержки для мобилизованных граждан и их семей. Одним из центральных нормативных правовых актов является Закон Рязанской области «О дополнительных мерах социальной поддержки отдельным категориям военнослужащих и членам их семей и о внесении изменения в статью 5 Закона Рязанской области «О регулировании отношений, связанных с оказанием бесплатной юридической помощи» от 20 октября 2022 г. № 72-ОЗ [2], который закрепил право мобилизованных на единоразовую денежную выплату в размере 100 000 рублей.

Кроме денежной поддержки, регион предлагает широкий спектр мер социальной защиты членов семей: приоритет в зачислении детей в детские сады, бесплатное школьное питание, освобождение от родительской платы за присмотр и уход в дошкольных учреждениях, льготы для учащихся региональных образовательных учреждений. Такая комплексность мер отражает стремление властей Рязанской области обеспечить устойчивую социальную поддержку семей мобилизованных, компенсировать утрату дохода и снизить социальные риски.

Региональный механизм также включает меры социальной помощи: экстренный соцконтакт, доставка продуктов, лекарств и предметов первой необходимости, социальное обслуживание на дому для пожилых и инвалидов, что особенно важно для семей, где мобилизованный – единственный кормилец. Кроме того: предусмотрена бесплатная юридическая и психологическая помощь, помощь в трудоустройстве и переподготовке для членов семей, что облегчает адаптацию к новым социальным и экономическим условиям [6].

Также регион обеспечивает меры поддержки жилья и коммунальных услуг: предусматривается субсидирование или компенсация расходов по ЖКУ, предоставление льгот по оплате жилого помещения, возможность реструктуризации долгов по коммунальным услугам, что значительно снижает нагрузку на семьи в условиях потери основного дохода.

Однако и в Рязанской модели есть ограничения и уязвимости. Например, единовременный характер основной денежной выплаты. Сумма 100 000 руб. дает краткосрочную поддержку, но не обеспечивает стабильный доход на весь период службы – особенно если мобилизованный был кормильцем семьи. Это снижает экономическую устойчивость семей при длительной мобилизации. Кроме того, несмотря на автоматический механизм выплаты, для льгот (дети, соцуслуги, ЖКУ и пр.) требуются подтверждающие документы, что может осложнить ситуацию для семей, сменивших место жительства или находящихся вне региона. Также стоит отметить, что так как выплаты и льготы финансируются из регионального бюджета, экономические трудности или дефицит бюджета могут повлиять на сроки и объемы поддержки.

Для наглядности нами разработана таблица с мерами поддержки в рассмотренных регионах, а также недостатками в этой поддержке.

Таблица 1. Сравнительный анализ мер поддержки

 

Анализ регионального законодательства различных субъектов Российской Федерации показывает, что меры социальной поддержки мобилизованных граждан и членов их семей носят комплексный, но разноуровневый характер. В Мурманской области и Рязанской области акцент сделан на единовременные денежные выплаты и льготы для детей, а также компенсации по ЖКХ, что позволяет снизить финансовую нагрузку на семьи в краткосрочной перспективе. В Московской области наблюдается наиболее развернутый набор мер, включая медицинские, образовательные и социальные услуги, что повышает эффективность социальной защиты, но требует согласованности межведомственного взаимодействия. Санкт‑Петербург ориентирован преимущественно на социально-бытовую поддержку детей и учащихся, что обеспечивает стабильность условий для подрастающего поколения, но оставляет ограниченной поддержку взрослых членов семей. Общей тенденцией является высокая зависимость региональных мер от бюджетной устойчивости субъектов и необходимость упрощения процедур доступа к льготам. Несмотря на существующие различия, во всех регионах наблюдается стремление обеспечить комплексность социальной поддержки, что подтверждает вывод о необходимости дальнейшей гармонизации региональных мер и совершенствования федерального правового механизма для повышения адресности, предсказуемости и устойчивости социальной защиты мобилизованных граждан и членов их семей.

 

 

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ:

 

1. О статусе военнослужащих: Федеральный закон от 27.05.1998 г. № 76-ФЗ. [Электронный ресурс]. URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/12429 (дата обращения: 10.10.2025).
2. О дополнительных мерах социальной поддержки отдельным категориям военнослужащих и членам их семей и о внесении изменения в статью 5 Закона Рязанской области «О регулировании отношений, связанных с оказанием бесплатной юридической помощи»: Закон Рязанской области от 20 октября 2022 г. № 72-ОЗ. [Электронный ресурс]. URL: https://www.glavbukh.ru/npd/edoc/81_15713886?anchor=tit9 (дата обращения: 10.10.2025).
3. О социальной поддержке граждан Российской Федерации, призванных Военным комиссариатом Московской области и призывными комиссиями по мобилизации граждан в Московской области на военную службу по мобилизации в Вооруженные Силы Российской Федерации, граждан Российской Федерации, заключивших контракт о добровольном содействии в выполнении задач, возложенных на Вооруженные Силы Российской Федерации, а также членов их семей: Постановление Губернатора Московской области от 05.10.2022 N 317-ПГ. [Электронный ресурс]. URL: https://mosoblpravo.ru/postanovlenie /2022/10/05/n-317-pg (дата обращения: 10.10.2025).
4. О дополнительных мерах социальной поддержки отдельных категорий граждан в связи с проведением специальной военной операции (выполнением специальных задач) на территориях Донецкой Народной Республики, Луганской Народной Республики и Украины и мобилизационных мероприятий в период ее проведения: Постановление Правительства Санкт‑Петербурга № 928 от 10 октября 2022 года [Электронный ресурс]. URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/7800202210110001 (дата обращения: 10.10.2025).
5. Об установлении дополнительной меры социальной поддержки в форме единовременной материальной помощи: Постановление Правительства Мурманской области № 749‑ПП от 24 сентября 2022 г. (ред. от 01.04.2025). [Электронный ресурс]. URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/5100202209260003 (дата обращения: 10.10.2025).
6. Гирфанова А.Р. Трудовая адаптация и профессиональная подготовка как направления социальной поддержки участников специальной военной операции // Административное и муниципальное право. 2023. №. 5. С. 67-79.
7. Мурманская область обновляет меры поддержки участников СВО с учетом обратной связи от граждан. // Новости Мурманска [Электронный ресурс]. URL: https://www.murman.ru/news/2025/02/18/2023/?utm_source (дата обращения: 10.10.2025).

 

REFERENCES:

 

1. On the Status of Military Personnel: Federal Law of 27.05.1998 No. 76-FZ. [Electronic resource]. URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/12429 (Access date: 10.10.2025).
2. On additional measures of social support for certain categories of military personnel and members of their families and on amending Article 5 of the Ryazan Region Law "On Regulation of Relations Related to the Provision of Free Legal Aid": Law of the Ryazan Region of October 20, 2022 No. 72-OZ. [Electronic resource]. URL: https://www.glavbukh.ru/npd/edoc/81_15713886?anchor=tit9 (Access date: 10.10.2025).
3. On social support for citizens of the Russian Federation called up by the Military Commissariat of the Moscow Region and draft commissions for mobilization of citizens in the Moscow Region for military service by mobilization in the Armed Forces of the Russian Federation, citizens of the Russian Federation who have concluded a contract on voluntary assistance in performing tasks assigned to the Armed Forces of the Russian Federation, as well as members of their families: Decree of the Governor of the Moscow Region of 05.10.2022 No. 317-PG. [Electronic resource]. URL: https://mosoblpravo.ru/postanovlenie/2022/10/05/n-317-pg (Access date: 10.10.2025).
4. On additional measures of social support for certain categories of citizens in connection with the conduct of the special military operation (performance of special tasks) on the territories of the Donetsk People's Republic, Luhansk People's Republic and Ukraine and mobilization measures during its period: Decree of the Government of St. Petersburg No. 928 of October 10, 2022. [Electronic resource]. URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/7800202210110001 (Access date: 10.10.2025).
5. On the establishment of an additional measure of social support in the form of a one-time financial assistance: Decree of the Government of the Murmansk Region No. 749-PP of September 24, 2022 (as amended on 04/01/2025). [Electronic resource]. URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/5100202209260003 (Access date: 10.10.2025).
6. Girfanova A.R. Labor adaptation and professional training as areas of social support for participants in the special military operation // Administrative and Municipal Law. 2023. No. 5. Pp. 67-79.
7. Murmansk Region updates support measures for SVO participants taking into account feedback from citizens // Murmansk News. [Electronic resource]. URL: https://www.murman.ru/news/2025/02/18/2023/?utm_source (Access date: 10.10.2025).

 

 

Васильева Мария Сергеевна кандидат психологических наук начальник отдела (изучения психологических проблем) Военный университет имени князя Александра Невского 123001, г. Москва, Б. Садовая ул., д. 14, стр. 1. Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.

Vasilyeva Maria Sergeevna Candidate of Psychological Sciences Head of the Department (Study of Psychological Problems) Military University named after Prince Alexander Nevsky B. Sadovaya ul., d.14, building 1, Moscow, Russia, 123001

 

 

ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ В СИСТЕМЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ В УСЛОВИЯХ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ (СТРУКТУРА И МЕТОДЫ СОЦИАЛЬНОЙ ДИАГНОСТИКИ)

TRUST LEGITIMACY IN THE SYSTEM OF PUBLIC ADMINISTRATION UNDER CONDITIONS OF UNCERTAINTY (STRUCTURE AND METHODS OF SOCIAL DIAGNOSTICS)

УДК 316.3

 

МАКАРОВ Игорь Николаевич		MAKAROV Igor Nikolaevich
Аннотация. В статье представлена концептуализация доверительной легитимности государственного управления как измеряемого конструкта, включающего три взаимосвязанные компоненты: доверие к институтам власти, восприятие справедливости управленческих решений и готовность к сотрудничеству с государственными структурами. Показано, что редукция легитимности к одномерным индикаторам доверия ограничивает интерпретацию и может приводить к ошибочным управленческим выводам в условиях неопределенности, когда ситуативные колебания общественных оценок усиливаются. На основе материалов диссертационного исследования предлагается логика построения интегрального индекса доверительной легитимности, опирающегося на сочетание массовых измерений, экспертных оценок и документального анализа. Описываются принципы нормирования показателей и требования к сопоставимости регионов, а также демонстрируются эмпирические различия значений индекса и его компонент в зависимости от институциональных моделей регионального управления.		Abstract. This article presents a conceptualization of trust-based legitimacy in public administration as a measurable construct comprising three interrelated components: trust in government institutions, perception of the fairness of management decisions, and willingness to cooperate with government agencies. It is shown that reducing legitimacy to one-dimensional trust indicators limits interpretation and can lead to erroneous management conclusions in conditions of uncertainty, when situational fluctuations in public assessments are amplified. Based on the materials of this dissertation, the article proposes the logic for constructing an integrated index of trust-based legitimacy based on a combination of mass measurements, expert assessments, and documentary analysis. The article describes the principles of standardizing indicators and requirements for regional comparability, and demonstrates empirical differences in the values of the index and its components depending on institutional models of regional governance.
Ключевые слова: доверительная легитимность; институциональное доверие; справедливость решений; готовность к сотрудничеству; интегральный индекс; операционализация; региональный анализ; прозрачность; подотчетность; вовлеченность стейкхолдеров; государственное управление; неопределенность.		Keywords: trust legitimacy; institutional trust; fairness of decisions; willingness to cooperate; integral index; operationalization; regional analysis; transparency; accountability; stakeholder involvement; public administration; uncertainty.

 

 

 

 

В управлении все чаще приходится работать в режимах, где привычные источники устойчивости дают сбои. Риски нарастают быстрее, чем успевают обновляться регламенты; социальные ожидания становятся менее предсказуемыми; любая крупная ошибка мгновенно превращается в репутационный и политико-административный кризис. В таких условиях качество управления начинает зависеть от того, насколько решения принимаются и реализуются при наличии общественного согласия, готовности следовать правилам и поддерживать действия власти в ситуации неполной информации. Отсюда растет интерес к доверительной легитимности как к прикладному, управляемому ресурсу.

При этом в исследованиях часто происходит подмена: доверительная легитимность сводится к уровню доверия, измеряемому одним вопросом или небольшой батареей индикаторов [1; 3; 24]. Такая редукция удобна, но она повышает вероятность неверных выводов. Доверие может быть ситуативным, зависящим от краткосрочных событий, медийных эффектов или персоналий. Легитимность шире по смыслу и устойчивее по природе: она включает морально-нормативную оценку справедливости решений и практическую готовность людей взаимодействовать с институтами, а не только эмоциональную или когнитивную установку доверять [15; 16; 25].

Здесь возникает исследовательский разрыв. Даже когда доверие измеряется тщательно, часто не фиксируется внутренняя структура конструкта, не разделяются смысловые основания поддержки власти и поведенческая готовность к сотрудничеству. В результате управленческая интерпретация становится неопределенной. Можно получить высокий уровень доверия при одновременном ощущении несправедливости решений и низкой готовности участвовать в совместных форматах. Можно увидеть умеренное доверие при высокой оценке процедурной справедливости и наличии устойчивых каналов участия [13; 14]. В обеих ситуациях управленческая стратегия будет различной, но простая метрика доверия этого не покажет.

Цель данной статьи состоит в том, чтобы представить доверительную легитимность как измеряемый конструкт, собрать его из трех смысловых компонент и описать логику интегрального индекса, который позволяет отличать доверительную легитимность от простого доверия. В качестве задач последовательно решаются: концептуализация структуры конструкта; обоснование индикаторов и источников данных; описание процедуры построения индекса; демонстрация эмпирических различий по типам институциональных моделей; проверка связей индекса с институциональными механизмами и управленческой результативностью, включая регрессионные и медиаторные эффекты. Новизна подхода заключается в том, что доверительная легитимность рассматривается как составной, многоканально измеряемый результат институционального дизайна, а не как однофакторная установка населения.

Понятие легитимности в социально-политической теории связано с признанием права власти принимать обязательные решения и ожиданием их исполнения [14]. В современных интерпретациях легитимность понимается не только как абстрактное основание власти, но и как результат работы институтов, которые ежедневно воспроизводят приемлемость решений через процедуры, аргументацию и коммуникацию. В этом смысле продуктивным оказывается взгляд Ю. Хабермаса, который связывает устойчивость нормативного порядка с коммуникативной рациональностью и публичной обоснованностью, то есть с тем, насколько решения способны выдерживать критику и быть понятыми как оправданные в общезначимых терминах [25]. Такой подход важен для публичного управления, поскольку задает рамку, где легитимность выступает следствием качества процедур и публичных причин, а не только следствием формального соответствия правилам.

Вопрос доверия в этой рамке приобретает прикладное измерение. Ряд ученых рассматривает доверие как ресурс социальной интеграции и условие воспроизводства предсказуемости в сложных обществах; при недостатке доверия растут затраты на контроль, согласование и защиту от неопределенности. Доверие нельзя свести к рациональному расчету: оно всегда содержит элемент признания и морального ожидания, а потому чувствительно к качеству институтов и к символике справедливости [15; 16]. Для управления это означает, что доверие выступает не только настроением или одобрением, но особым способом сшивания отношений между гражданином и институтом, который снижает транзакционные издержки и повышает управляемость.

Институциональный слой доверия особенно хорошо объясняется там, где институты задают правила и санкции, уменьшающие неопределенность и делающие поведение акторов более предсказуемым [17; 18; 20]. Если перенести этот тезис в сферу государственного управления, то доверие можно интерпретировать как эффект институциональной среды, которая обеспечивает понятность процедур, контролируемость власти и возможность обратной связи. В российской эмпирике этот взгляд развивают исследования институционального доверия, показывающие, что доверие к власти и государственным институтам имеет социокультурные основания и воспроизводится через устойчивые нормы взаимодействия [2; 8; 22]. В частности, Г.Ф. Ромашкина и В.А. Давыденко подчеркивают, что институциональное доверие не исчерпывается индивидуальными установками, оно укоренено в культурных ожиданиях и в опыте взаимодействия с институтами [22].

И.Н. Трофимова, анализируя структуру и динамику институционального доверия, показывает, что оно неоднородно и меняется по различным направлениям, что важно для построения индексов: единая температура доверия не отражает внутренних различий и асимметрий [24].

Отдельная линия литературы связана с региональной спецификой институционального доверия. Т.П. Кожина в региональном срезе фиксирует, что доверие к институтам существенно дифференцируется территориально и связано с практиками управления, качеством институтов и характером взаимодействия власти с населением [12]. Такой вывод особенно релевантен исследованиям, ориентированным на межрегиональные сравнения: при одинаковых формальных правилах регионы могут различаться по реальной работоспособности процедур и по тому, насколько эти процедуры конвертируются в доверие и легитимность.

Существенную роль в формировании доверительной легитимности играет восприятие справедливости управленческих решений [10; 11]. Теория справедливости Дж. Ролза задает рамку, в которой легитимность связывается с принципами справедливого устройства институтов и с приемлемостью процедур распределения выгод и издержек. Для публичного управления этот подход важен тем, что поддержка решений может сохраняться даже в условиях конфликтов интересов, если процедура воспринимается как последовательная, понятная и равная для разных групп. В связке с доверием это дает важный методологический вывод: доверие и справедливость описывают разные основания поддержки, и измерение доверительной легитимности требует фиксации обоих слоев.

Наконец, методическая проблема измерения доверия и связанных конструктов имеет самостоятельную традицию. А.М. Алмакаева, рассматривая измерение генерализированного доверия в кросс-культурных исследованиях, показывает, насколько чувствительны результаты к формулировкам индикаторов и контексту, а также почему сопоставимость требует аккуратной операционализации [1]. В.О. Рукавишников также подчеркивает значимость корректного измерения доверия для межстрановых сравнений и проблему редукции сложного феномена к одному вопросу [23]. Эти работы позволяют обосновать необходимость индексного подхода и перехода от единичных индикаторов к составным шкалам, где можно удержать структуру конструкта и повысить валидность. В методологическом плане полезна и позиция В.А. Ядова, который акцентирует связку между теоретической концептуализацией и процедурой операционализации: измерение не должно быть механическим набором вопросов, оно должно быть продолжением теории и работать на объяснение [27].

Литература задает три опорные линии для данного исследования. Первая линия связывает легитимность с процедурами публичной обоснованности и институциональной работоспособностью, что особенно важно в управлении [9; 19]. Вторая линия рассматривает доверие как социальный ресурс и как институтосвязанный феномен, чувствительный к правилам и опыту взаимодействия [21]. Третья линия подчеркивает роль справедливости и методические требования к измерению сложных конструктов. На пересечении этих подходов доверительная легитимность может быть представлена как измеряемый конструкт с внутренней структурой, включающий доверие, восприятие справедливости решений и готовность к сотрудничеству, а также допускающий многоканальную эмпирическую проверку.

Доверительную легитимность целесообразно рассматривать как результирующее состояние отношений между институтами власти и обществом, при котором решения воспринимаются как заслуживающие принятия и исполнения, а взаимодействие с властью воспринимается как разумное, оправданное и потенциально взаимовыгодное. В этой формулировке присутствуют три смысловых слоя.

Первый слой связан с доверием к институтам власти. Это оценка надежности и предсказуемости, ожидание того, что власть действует в интересах общества, соблюдает правила и не злоупотребляет полномочиями [7; 26]. На уровне массовых установок доверие выполняет роль краткого когнитивного правила: если доверие выше, люди чаще готовы принимать решения власти без постоянной проверки, что снижает издержки координации.

Второй слой связан с восприятием справедливости управленческих решений. Это оценка того, насколько решения соответствуют представлениям о должном и допустимом, насколько они обоснованы, последовательны, соразмерны, не выглядят произвольными. Справедливость выступает нормативным основанием легитимности: она стабилизирует поддержку даже при изменении контекста и снижает зависимость от конъюнктурных факторов.

Третий слой связан с готовностью к сотрудничеству. Здесь фиксируется поведенческий потенциал: склонность участвовать в совместных форматах, поддерживать решения через взаимодействие, включаться в общественные обсуждения, пользоваться каналами обратной связи. Готовность к сотрудничеству отражает практическую сторону легитимности. Даже при декларативно высоком доверии институциональная система будет уязвима, если люди не готовы взаимодействовать и предпочитают дистанцию, уход в частные стратегии, а в кризисах реагируют пассивностью или сопротивлением.

Эти три компоненты образуют единую конструкцию, но сохраняют относительную самостоятельность. В прикладном смысле это важно: разные управленческие меры поднимают разные компоненты. Прозрачность повышает предсказуемость и когнитивные основания доверия. Подотчетность усиливает ощущение контролируемости и снижает страх произвола, что влияет и на доверие, и на восприятие справедливости. Вовлеченность напрямую поддерживает справедливость и готовность к сотрудничеству, потому что создает процедурные формы учета интересов и совместного определения проблем.

Когда исследование ограничивается доверием, оно работает с одним измерением отношения к власти, пусть даже развернутым. Это дает полезную картину общего фона, но не позволяет понять, насколько доверие укоренено в устойчивых институциональных практиках. Интегральный индекс доверительной легитимности устроен иначе: он собирает многомерный конструкт, где компоненты взаимно усиливают друг друга и вместе описывают качество институциональной связи.

Если доверие высокое, а справедливость оценивается низко, система поддержки становится хрупкой: она зависит от текущей повестки, личных фигур, медийного контекста [4; 5]. Если справедливость высокая, а доверие умеренное, возникает потенциал для роста доверия через институциональные улучшения: у людей есть основания считать правила приемлемыми [6], но недостаточно уверенности в надежности институтов. Если готовность к сотрудничеству низкая, легитимность носит скорее декларативный характер и плохо конвертируется в совместную реализацию решений, особенно в условиях неопределенности.

Отличие индекса также связано с источниками данных. Стандартные показатели доверия чаще строятся на опросе населения. Индекс доверительной легитимности в исследовательской логике может быть встроен в более широкую систему измерений: массовые установки дополняются документальными признаками институциональных процедур и экспертными оценками их фактической работоспособности. Это дает более плотную операционализацию и снижает риск того, что измерение отражает только краткосрочное настроение.

Чтобы индекс доверительной легитимности был валидным, он должен удовлетворять нескольким требованиям. Требуется концептуальная ясность: компоненты должны быть теоретически различимы и интерпретируемы. Требуется измерительная сопоставимость: разные шкалы должны приводиться к единой метрической основе. Требуется надежность: внутреннее согласие индикаторов должно быть достаточным, иначе индекс будет шумным. Требуется прикладная интерпретируемость: шкала должна позволять сравнивать территории и отслеживать динамику.

В исследовательской схеме индексы строятся через нормирование показателей, затем через интеграцию в составные шкалы. Важно, что индекс доверительной легитимности выступает не конечной меткой, а связующим звеном между институциональными механизмами и управленческой результативностью. Такая постановка позволяет проверять медиаторные эффекты: насколько прозрачность, подотчетность и вовлеченность влияют на эффективность через доверительную легитимность как ресурс управляемости.

Эмпирическая логика основана на сочетании нескольких источников данных: массовый опрос населения, экспертный опрос, глубинные интервью, кейс-стади, анализ документов и статистические показатели результативности управления. Массовый опрос (N=2007) фиксирует установки населения, включая доверие и компоненты доверительной легитимности. Экспертный опрос (N=118) используется для оценки развитости механизмов прозрачности, подотчетности и вовлеченности. Анализ документов (N=120) дает формализованные признаки наличия процедур и регламентов. Статистический блок обеспечивает измерение эффективности управления по объективируемым показателям.

Индексы строятся по унифицированной шкале, обеспечивающей сопоставимость. На региональном уровне формируется база, позволяющая проводить корреляционный и регрессионный анализ (N=64 для регрессионной модели в диссертационном исследовании). Для проверки концептуальной модели используются последовательные процедуры: первичная очистка данных, нормирование индикаторов, расчет интегральных индексов, проверка внутренней согласованности, кластеризация для выделения типов институциональных моделей, затем регрессионные и медиаторные модели для проверки связей между механизмами, доверительной легитимностью и результативностью.

Далее в статье результаты иллюстрируются на подборке региональных кейсов, представляющих четыре типа институционального обеспечения доверительной легитимности: реактивный, процедурный, диалоговый и соуправленческий. Эти типы интерпретируются как пакеты институтов, различающиеся тем, какие именно механизмы развиты системно, а какие существуют фрагментарно.

Перед обсуждением эмпирических зависимостей важно показать, как именно конструкт превращается в измеряемую систему показателей. В диссертационном исследовании доверительная легитимность задана как интегральная шкала (0-100), включающая доверие к власти, готовность к сотрудничеству и восприятие справедливости решений, измеряемые массовым опросом. Рядом с ней построены индексы механизмов прозрачности, подотчетности и вовлеченности, которые собираются на основе документов и экспертных оценок.

Ниже приведена таблица операционализации (таб. 1), расширенная так, чтобы внутри доверительной легитимности были явно выделены три компоненты с указанием источников и типовых шкал.

Таблица 1. Операционализация доверительной легитимности и ключевых переменных исследования

 

Переменная	Компонент / блок	Индикаторы (примерная логика измерения)	Единица / шкала	Источник данных	Надежность (α)
Прозрачность	Информационная открытость	доля органов власти, публикующих ежегодные отчеты; наличие открытых порталов данных; публичное обоснование решений	% (после нормирования в 0-100)	документы, экспертный опрос	0,83
Подотчетность	Контроль и ответственность	частота внешних аудитов; наличие института омбудсмена; регулярность отчетности перед представительными органами	% (после нормирования в 0-100)	документы, интервью	0,81
Вовлеченность	Участие и обратная связь	доля решений с публичными консультациями; наличие платформ обратной связи; участие НКО в советах	% (после нормирования в 0-100)	экспертный и массовый опросы	0,86
Доверительная легитимность	1) Доверие к власти	доля респондентов, выражающих доверие институтам власти на региональном уровне (агрегация)	доля / % (нормирование, затем 0-100)	массовый опрос	входит в 0,88
Доверительная легитимность	2) Восприятие справедливости решений	средняя оценка справедливости управленческих решений (шкальный вопрос с последующей агрегацией)	средний балл (нормирование, затем 0-100)	массовый опрос	входит в 0,88
Доверительная легитимность	3) Готовность к сотрудничеству	доля респондентов, фиксирующих готовность участвовать и взаимодействовать в общественных форматах	доля / % (нормирование, затем 0-100)	массовый опрос	входит в 0,88
Эффективность управления	Результативность	скорость реагирования на кризисы; исполнение решений; индекс социальной стабильности (композит)	% / индекс (нормирование)	госстатистика	0,79

Важно подчеркнуть два момента. Во-первых, доверительная легитимность задается как составная шкала: доверие, справедливость и сотрудничество измеряются разными типами вопросов и отражают разные основания поддержки. Во-вторых, она включена в общую институциональную модель как зависимая переменная по отношению к механизмам прозрачности, подотчетности и вовлеченности, а затем используется как объясняющая переменная для результативности управления. Именно это делает конструкт не декларативным термином, а измеряемым посредником между институциональным устройством и управленческими исходами.

Далее целесообразно показать, как ведет себя индекс доверительной легитимности при переходе от менее развитых институциональных пакетов к более развитым. В диссертационном исследовании выделены четыре модели. Реактивная модель характеризуется низкой развитостью вовлеченности и сравнительно слабой процедурной инфраструктурой. Процедурная модель демонстрирует усиление формальных стандартов, регламентов и контрольных процедур. Диалоговая модель добавляет устойчивые каналы взаимодействия и обратной связи. Соуправленческая модель предполагает максимальную институционализацию участия и совместной экспертизы.

Ниже приводится сводка средних значений индексов по типам моделей, построенная на иллюстративной выборке регионов, представляющих каждый тип (таб. 1).

Таблица 2. Средние значения индексов по типам институциональных моделей (0-100)

 

Тип модели	Прозрачность	Подотчетность	Вовлеченность	Индекс доверительной легитимности	Эффективность управления
Реактивная	43,0	40,3	27,5	37,2	61,3
Процедурная	61,0	57,0	49,4	53,7	71,7
Диалоговая	74,7	71,3	67,6	68,9	79,6
Соуправленческая	86,4	84,8	81,7	85,4	90,9

Картина здесь достаточно жесткая и, что важно, согласованная по всем индикаторам. При переходе от реактивной к процедурной модели заметно растут прозрачность и подотчетность, а вместе с ними повышается индекс доверительной легитимности. Это хорошо соответствует теоретической логике: стандарты раскрытия информации и контрольные процедуры снижают ощущение произвола и повышают предсказуемость. Однако на этом шаге вовлеченность остается средне-низкой, поэтому рост доверительной легитимности ограничен.

На следующем шаге, при переходе к диалоговой модели, подтягивается вовлеченность. Одновременно происходит рост доверительной легитимности почти на пятнадцать пунктов, а эффективность управления увеличивается примерно на восемь пунктов. Здесь уже просматривается связь между институционализированным взаимодействием и управляемостью: участие повышает качество определения проблем, снижает конфликтность реализации и создает ощущение справедливости, которое поддерживает доверие.

Соуправленческая модель дает максимальные значения по всем индексам. Особенно показательно, что доверительная легитимность здесь высока на фоне высокой вовлеченности. Это позволяет интерпретировать доверительную легитимность как эффект не только информационной открытости и контроля, но и процедур совместного участия, которые преобразуют формальные институты в работающую инфраструктуру согласия.

Чтобы показать, что доверительная легитимность связана с механизмами институционального обеспечения системно, полезно посмотреть на корреляционную структуру переменных (таб. 3). Если бы индекс доверительной легитимности отражал только эмоциональный фон или краткосрочную оценку, связи с институциональными показателями были бы слабее и менее согласованными.

Таблица 3. Корреляционная матрица индексов (N=64, коэффициенты Пирсона)

 

Переменные	Прозрачность	Подотчетность	Вовлеченность	Индекс доверительной легитимности	Эффективность
Прозрачность	1,00	0,78	0,73	0,69	0,65
Подотчетность	0,78	1,00	0,75	0,72	0,68
Вовлеченность	0,73	0,75	1,00	0,81	0,74
Индекс доверительной легитимности	0,69	0,72	0,81	1,00	0,83
Эффективность	0,65	0,68	0,74	0,83	1,00

Матрица показывает несколько важных вещей. Во-первых, механизмы прозрачности, подотчетности и вовлеченности тесно связаны между собой. Это ожидаемо, потому что в реальном институциональном дизайне они часто идут пакетом: развитие одного механизма тянет за собой другие, особенно при наличии политической воли и административных ресурсов.

Во-вторых, индекс доверительной легитимности имеет наиболее сильную связь с вовлеченностью (0,81), а также устойчивые связи с прозрачностью (0,69) и подотчетностью (0,72). Такая структура поддерживает идею о том, что доверительная легитимность воспроизводится через институты участия и обратной связи особенно эффективно. При этом прозрачность и подотчетность остаются значимыми и, судя по корреляциям, выступают фундаментом предсказуемости и контролируемости власти.

В-третьих, связь доверительной легитимности с эффективностью управления наиболее высокая в таблице (0,83). В прикладном плане это означает, что индекс доверительной легитимности можно рассматривать как диагностический показатель управляемости через согласие. Чем выше доверительная легитимность, тем выше вероятность, что решения реализуются быстрее, с меньшими потерями и меньшей конфликтностью, а значит, выше результативность.

Корреляции дают общую картину, но для интерпретации вклада механизмов нужна регрессионная модель. В диссертационном исследовании доверительная легитимность регрессируется на три механизма. Это позволяет увидеть, какой вклад сохраняется при контроле остальных факторов (таб. 4).

Таблица 4. Регрессионные и медиаторные эффекты: вклад механизмов в доверительную легитимность и эффективность

 

Переменная	Прозрачность	Подотчетность	Вовлеченность
β в модели доверительной легитимности	0,27	0,22	0,41
SE	0,08	0,07	0,06
t	3,41	3,13	6,54
p	0,001	0,002	< 0,001
Прямой эффект на эффективность (β1)	0,18	0,16	0,22
Косвенный через доверительную легитимность (β2)	0,23	0,21	0,32
Общий эффект (βt)	0,41	0,37	0,54
p bootstrap (5000)	0,004	0,006	0,001

В регрессионной части видно, что все три механизма значимы как предикторы доверительной легитимности. При этом наибольший стандартизированный коэффициент у вовлеченности (0,41). Этот результат логичен с точки зрения структуры конструкта. Доверительная легитимность включает готовность к сотрудничеству и оценку справедливости решений, а эти основания наиболее чувствительны к наличию процедур участия, обратной связи и совместной экспертизы. Прозрачность и подотчетность тоже повышают доверительную легитимность, однако их влияние, судя по коэффициентам, слабее. Это можно объяснять тем, что раскрытие информации и контрольные процедуры создают необходимый базис предсказуемости, но без участия они хуже конвертируются в поведенческую готовность сотрудничать и в устойчивую оценку справедливости.

Медиаторная часть добавляет более прикладной смысл. Для всех механизмов значимы косвенные эффекты через доверительную легитимность. Иными словами, механизмы повышают эффективность управления в том числе потому, что повышают доверительную легитимность как ресурс управляемости. Наиболее крупный общий эффект снова у вовлеченности (0,54), и значительная часть этого эффекта проходит через доверительную легитимность (0,32). Это хорошо согласуется с логикой совместного определения проблем: вовлеченность снижает транзакционные издержки согласования, повышает приемлемость решений, укрепляет готовность к сотрудничеству, что ускоряет реализацию и повышает результативность.

Отдельно стоит подчеркнуть, что прямые эффекты механизмов на эффективность также сохраняются. Это означает, что прозрачность, подотчетность и вовлеченность работают двояко: с одной стороны, они улучшают управленческие процессы непосредственно (например, через дисциплину исполнения, снижение коррупционных рисков, расширение информационной базы), с другой стороны, они действуют через социально-психологический и институциональный ресурс доверительной легитимности.

Возвращаясь к исходной идее о трехкомпонентной структуре доверительной легитимности, можно сделать несколько аккуратных выводов.

Первый вывод связан с диагностикой. Интегральный индекс становится полезным управленческим инструментом только тогда, когда за ним стоит понятная конструкция. Если индекс снижается, требуется понимать, за счет чего именно: падает доверие к институтам, ухудшается восприятие справедливости, либо уходит готовность сотрудничать. Это разные управленческие проблемы и разные наборы решений. Прозрачность может лечить дефицит предсказуемости и снижать тревожность. Подотчетность укрепляет ощущение контролируемости и снижает толерантность к произволу. Вовлеченность поднимает качество согласования интересов и, как показывает регрессионная модель, особенно сильно связана с доверительной легитимностью.

Второй вывод связан со стратегией реформ. Таблицы показывают, что рост доверительной легитимности устойчиво сопровождает переход от реактивного и процедурного пакета к диалоговому и соуправленческому. Это поддерживает практическую идею: одних стандартов раскрытия информации и контрольных процедур часто недостаточно, чтобы вывести систему на высокий уровень доверительной легитимности. Нужны устойчивые каналы участия и совместной экспертизы, причем такие, которые воспринимаются как реальные, влияющие на решения, а не как формальные события.

Третий вывод связан с управлением в неопределенности. В кризисах и ситуациях высокой динамики институциональная система испытывает давление: возрастает цена ошибок, усиливается требование скорости, повышается вероятность конфликтов. В таких условиях доверительная легитимность начинает выполнять роль буфера, который снижает сопротивление и поддерживает готовность сотрудничать. Медиаторные эффекты показывают, что доверительная легитимность действительно работает как канал, через который институциональные механизмы превращаются в результативность.

В итоге доверительная легитимность как измеряемый конструкт можно рассматривать как интегральный показатель качества институционального взаимодействия. Его ключевое достоинство в том, что он соединяет психологический слой доверия, нормативный слой справедливости и поведенческий слой сотрудничества, а затем связывает эту конструкцию с измеряемыми характеристиками институционального дизайна.

Доверительную легитимность имеет смысл измерять как составной конструкт, потому что она включает разные основания поддержки власти и разные механизмы воспроизводства управляемости. В статье показано, как доверительная легитимность собирается из трех компонент: доверия, восприятия справедливости решений и готовности к сотрудничеству, а также как эта конструкция превращается в интегральный индекс, сопоставимый по регионам.

Эмпирические результаты подтверждают, что доверительная легитимность системно связана с институциональными механизмами прозрачности, подотчетности и вовлеченности, причем вовлеченность выступает наиболее сильным предиктором доверительной легитимности при контроле остальных механизмов. Также показано, что доверительная легитимность выполняет медиаторную функцию: через нее значительная часть влияния институциональных механизмов конвертируется в эффективность управления.

Практический смысл трехкомпонентной модели состоит в том, что она дает более точную диагностику управленческих рисков и более конкретные направления институционального дизайна. Для повышения доверительной легитимности важно развивать устойчивые каналы обратной связи, процедуры совместной экспертизы и механизмы участия, при этом поддерживая базовые стандарты прозрачности и подотчетности. В такой связке доверительная легитимность перестает быть абстрактным термином и становится измеряемым ресурсом управляемости в условиях неопределенности.

 

 

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ:

 

1. Алмакаева А.М. Измерение генерализированного (обобщенного) доверия в кросс-культурных исследованиях // Социологические исследования. 2014. № 11. С. 32-43.
2. Веремчук В.И., Поплевкин Н.П. Институциональное управление процессом социализации военнослужащих по контракту // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Общественные науки. 2020. № 2 (839). С. 182-188.
3. Губенко М.С. Социальное пространство: теоретический аспект // Искусство и образование. 2016. № 5 (103). С. 7-15.
4. Губенко М.С. Телевизионная коммуникация как фактор виртуализации массового сознания: дисс. … кандидата философских наук. М.: ВУ, 2009. 164 с.
5. Губенко М.С. Телекоммуникационные технологии в современном социальном пространстве // Вестник университета. 2014. № 6. С. 173-176.
6. Губенко М.С. Актуальные проблемы формирования патриотизма у военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации в системе военно-политической работы / М.С. Губенко, С.В. Моряков // Вестник адъюнкта. 2020. №1. [Электронный ресурс]. URL: http://vestnik-adyunkta.ru (дата обращения: 05.05.2024).
7. Густова Е.А. Современные профессии: состояние, прогнозы и перспективы развития / Е.А. Густова, С.Л. Евенко // Прикладная психология: современное состояние, эффективность исследований, перспективы развития. Сборник материалов Международной научно-практической конференции XII Левитовские чтения, Москва, 19-20 апреля 2017 года. М.: Московский государственный областной университет, 2017. С. 43-44.
8. Евенко С.Л. Государственные стратегии управления рисками социальной адаптации российских военнослужащих, уволенных в запас / С.Л. Евенко, И.А. Попов // Власть. 2020. Т. 28. № 3. С. 129-135.
9. Евенко С.Л. Уклонение от военной службы военнослужащих, проходящих военную службу по призыву в Вооруженных Силах Российской Федерации (состояние и пути минимизации): дисс. … кандидата социологических наук. Москва, 2001. 206 с.
10. Ерохин Е.Г. Методика типологического анализа управленческой культуры офицера в воинском подразделении ВС РФ // Социально-гуманитарные знания. 2020. № 1. С. 256-260.
11. Ерохин Е.Г. Результаты социологического исследования современного состояния управленческой культуры офицера в воинском подразделении Вооруженных Сил Российской Федерации // Социология. 2019. № 5. С. 42-47.
12. Кожина Т.П. Институциональное доверие: региональный аспект // Проблемы развития территории. 2013. № 3 (65). С. 100-115.
13. Левада Ю.А. Механизмы и функции общественного доверия // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2001. № 3. С. 7-12.
14. Некрасов Д.В. Гуманитарные интервенции в современных геополитических процессах / Д. В. Некрасов, М. С. Васильева // Евразийский юридический журнал. 2023. № 9 (184). С. 311-313.
15. Некрасов Д.В. Мораль, политика, война в философии Иммануила Канта // Евразийский юридический журнал. 2022. № 9 (172). С. 541-542.
16. Некрасов Д.В. Особенности трактовки морали и политики в российской философской мысли допетровской эпохи // Миссия конфессий. 2022. Т. 11. № 7 (64). С. 98-102.
17. Погребной Д.Н. К вопросу о социальном управлении служебным поведением военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации // Социально-гуманитарные знания. 2020. № 2. С. 339-344.
18. Погребной Д.Н. Служебное поведение военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации: современное состояние и пути оптимизации: дисс. … кандидата социологических наук. М.: ВУ, 2022. 212 с.
19. Погребной Д.Н. Социальная активность военнослужащих как компонент служебного поведения // Социология. 2020. № 6. С. 112-116.
20. Поплевкин Н.П. Институциональное управление социализацией военнослужащих, проходящих военную службу по контракту в Вооруженных Силах Российской Федерации: дисс. … кандидата социологических наук. М.: ВУ, 2019. 200 с.
21. Поплевкин Н.П. Особенности институционального управления профессиональной социализацией военнослужащих контрактной службы // Социология. 2018. № 3. С. 208-211.
22. Ромашкина Г.Ф., Давыденко В.А. Социокультурные основания институционального доверия // Власть. 2014. Том 22. № 12. С. 122-130.
23. Рукавишников В.О. Межличностное доверие: измерение и межстрановые сравнения // Социологические исследования. 2008. № 2. С. 17-25.
24. Трофимова И.Н. Структура и динамика институционального доверия в современном российском обществе // Социологические исследования. 2017. № 5. С. 68-75.
25. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2000. 380 с.
26. Шульга Т.И. Новые направления кадровой политики специалистов (разработка профессиональных стандартов) / Т.И. Шульга, С.Л. Евенко // Педагогическое образование и наука. 2014. № 3. С. 120-123.
27. Ядов В.А. Стратегия социологического исследования. Описание, объяснение, понимание социальной реальности. М.: Добросвет, 2001. 567 с.

 

REFERENCES:

 

1. Almakaeva A.M. Measuring Generalized Trust in Cross-Cultural Studies // Sociological Studies. 2014. No. 11. Pp. 32-43.
2. Veremchuk V.I., Poplevkin N.P. Institutional Management of the Socialization Process of Contract Military Personnel // Bulletin of the Moscow State Linguistic University. Social Sciences. 2020. No. 2 (839). Pp. 182-188.
3. Gubenko M.S. Social Space: Theoretical Aspect // Art and Education. 2016. No. 5 (103). Pp. 7-15.
4. Gubenko M.S. Television Communication as a Factor in the Virtualization of Mass Consciousness: Diss. … Candidate of Philosophical Sciences. Moscow: VU, 2009. 164 p.
5. Gubenko M.S. Telecommunication technologies in the modern social space // Bulletin of the University. 2014. No. 6. Pp. 173-176.
6. Gubenko M.S. Actual problems of forming patriotism among servicemen of the Armed Forces of the Russian Federation in the system of military-political work / M.S. Gubenko, S.V. Moryakov // Adjunkt’s Bulletin. 2020. №1. [Electronic resource]. URL: http://vestnik-adyunkta.ru (Access date: 05.05.2021).
7. Gustova E.A. Modern professions: state, forecasts and development prospects / E.A. Gustova, S.L. Evenko // Applied psychology: current state, research effectiveness, development prospects. Collection of materials from the International scientific and practical conference "The XII Levitovsky Readings", Moscow, April 19-20, 2017. Moscow: Moscow State Regional University, 2017. Pp. 43-44.
8. Evenko S.L. State strategies for managing the risks of social adaptation of Russian military personnel discharged from the reserve / S.L. Evenko, I.A. Popov // Vlast. 2020. Vol. 28. No. 3. Pp. 129-135.
9. Evenko S.L. Military service evasion by conscripts in the Armed Forces of the Russian Federation (status and ways to minimize it): diss. … Candidate of Sociological Sciences. Moscow, 2001. 206 p.
10. Erokhin E.G. Methodology of typological analysis of the managerial culture of an officer in a military unit of the RF Armed Forces // Social and humanitarian knowledge. 2020. No. 1. Pp. 256-260.
11. Erokhin E.G. Results of a sociological study of the current state of the managerial culture of an officer in a military unit of the Russian Armed Forces // Sociology. 2019. No. 5. Pp. 42-47.
12. Kozhina T.P. Institutional trust: regional aspect // Problems of territorial development. 2013. No. 3 (65). Pp. 100-115.
13. Levada Yu.A. Mechanisms and functions of public trust // Monitoring public opinion: economic and social changes. 2001. No. 3. Pp. 7-12.
14. Nekrasov D.V. Humanitarian interventions in modern geopolitical processes / D.V. Nekrasov, M.S. Vasilyeva // Eurasian Law Journal. 2023. No. 9 (184). Pp. 311-313.
15. Nekrasov D.V. Morality, politics, war in the philosophy of Immanuel Kant // Eurasian Law Journal. 2022. No. 9 (172). Pp. 541-542.
16. Nekrasov D.V. Features of the Interpretation of Morality and Politics in Russian Philosophical Thought of the Pre-Petrine Era // Mission of Confessions. 2022. Vol. 11. No. 7 (64). Pp. 98-102.
17. Pogrebnoy D.N. On the issue of social management of the official behavior of military personnel of the Armed Forces of the Russian Federation // Social and humanitarian knowledge. 2020. No. 2. Pp. 339-344.
18. Pogrebnoy D.N. Official behavior of servicemen of the Armed Forces of the Russian Federation: current state and ways of optimization: diss. … Candidate of Sociological Sciences. Moscow: VU, 2022. 212 p.
19. Pogrebnoy D.N. Social activity of servicemen as a component of official behavior // Sociology. 2020. No. 6. Pp. 112-116.
20. Poplevkin N.P. Institutional management of socialization of servicemen serving under contract in the Armed Forces of the Russian Federation: diss. … Candidate of Sociological Sciences. Moscow: VU, 2019. 200 p.
21. Poplevkin N.P. Features of institutional management of professional socialization of contract servicemen // Sociology. 2018. No. 3. Pp. 208-211.
22. Romashkina G.F., Davydenko V.A. Sociocultural Foundations of Institutional Trust // Vlast. 2014. Vol. 22. No. 12. Pp. 122-130.
23. Rukavishnikov V.O. Interpersonal Trust: Measurement and Cross-Country Comparisons // Sociological Research. 2008. No. 2. Pp. 17-25.
24. Trofimova I.N. Structure and Dynamics of Institutional Trust in Modern Russian Society // Sociological Research. 2017. No. 5. Pp. 68-75.
25. Habermas J. Moral Consciousness and Communicative Action. St. Petersburg: Nauka, 2000. 380 p.
26. Shulga T.I. New directions of personnel policy for specialists (development of professional standards) / T.I. Shulga, S.L. Evenko // Pedagogical education and science. 2014. No. 3. Pp. 120-123.
27. Yadov V.A. Strategy of sociological research. Description, explanation, understanding of social reality. Moscow: Dobrosvet, 2001. 567 p.

 

 

Макаров Игорь Николаевич соискатель кафедры социологии Военный университет имени князя Александра Невского 123001, г. Москва, Б. Садовая ул., д. 14, стр. 1. Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.

Makarov Igor Nikolaevich Applicant for a degree at the Department of Sociology Military University named after Prince Alexander Nevsky B. Sadovaya ul., d.14, building 1, Moscow, Russia, 123001

 

 

МЕХАНИЗМЫ УПРАВЛЕНИЯ СИСТЕМОЙ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ В УСЛОВИЯХ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

MECHANISMS OF MANAGEMENT OF THE PUBLIC ADMINISTRATION SYSTEM IN CONDITIONS OF UNCERTAINTY

УДК 316.464

 

МАКАРОВ Игорь Николаевич КОКЛЮХИН Владислав Александрович		MAKAROV Igor Nikolaevich KOKLYUHIN Vladislav Alexandrovich
Аннотация. В статье рассматривается роль институциональных механизмов прозрачности, подотчетности и вовлеченности стейкхолдеров в формировании доверительной легитимности государственного управления и повышении результативности управленческих решений в условиях неопределенности. Эмпирическая база включает сравнительный анализ субъектов Российской Федерации и интегральные индексы, построенные по данным документального анализа, экспертных оценок и массовых измерений доверия. С использованием кластеризации выделены четыре модели институционального обеспечения доверительной легитимности: реактивная, процедурная, диалоговая и соуправленческая. Показано, что по мере перехода от реактивной к соуправленческой модели последовательно растут индексы доверия и управленческой эффективности. Сформулированы прикладные рекомендации для институционального дизайна: развитие устойчивых каналов обратной связи, процедур совместной экспертизы и механизмов соучастия, дополняющих формальные стандарты раскрытия информации и контроля.		Abstract. This article examines the role of institutional mechanisms of transparency, accountability, and stakeholder engagement in shaping the trust-based legitimacy of public administration and improving the effectiveness of management decisions under This article examines the role of institutional mechanisms of transparency, accountability, and stakeholder engagement in shaping the trust-based legitimacy of public administration and improving the effectiveness of management decisions under uncertainty. The empirical base includes a comparative analysis of the constituent entities of the Russian Federation and integrated indices constructed using documentary analysis, expert assessments, and mass trust measurements. Using clustering, four models of institutional support for trust-based legitimacy are identified: reactive, procedural, dialogical, and co-managerial. It is shown that, as the reactive to co-managerial model transitions, trust and management effectiveness indices consistently increase. Applied recommendations for institutional design are formulated: the development of sustainable feedback channels, joint expert review procedures, and participation mechanisms that complement formal standards of information disclosure and control.
Ключевые слова: институциональные механизмы; доверительная легитимность; доверие к власти; вовлеченность стейкхолдеров; прозрачность; подотчетность; эффективность управления; неопределенность; региональная политика; институциональный дизайн.		Keywords: institutional mechanisms; trust legitimacy; trust in government; stakeholder involvement; transparency; accountability; governance effectiveness; uncertainty; regional policy; institutional design.

 

 

 

 

Неопределенность давно перестала быть временным стресс-тестом для государственного управления. Резкие изменения внешней среды, высокие ожидания общества, информационная турбулентность и дефицит времени на принятие решений формируют режим, где управленческая система постоянно проверяется на устойчивость и способность к адаптации. В таких условиях возрастает значение доверия: оно снижает издержки согласования, повышает готовность граждан и организаций следовать правилам и поддерживать решения даже при неполной информированности.

Однако доверие не возникает само. Оно связано с тем, как устроены институты: насколько понятны правила и процедуры, насколько решения объясняются и проверяются, существует ли реальная обратная связь и участие заинтересованных сторон. В классических описаниях легитимности и бюрократии акцент делался на рациональности и правовом порядке (Вебер) [2], на социальной интеграции и нормативной согласованности (Дюркгейм) [12], а позднее на системной воспроизводимости функций управления (Парсонс) [21]. Современные подходы добавляют измерение рефлективности и зависимости доверия от институциональных практик и коммуникации (Гидденс, Хабермас) [4; 27].

Цель статьи – показать, как три механизма институционального дизайна (прозрачность, подотчетность и вовлеченность стейкхолдеров) связаны с доверительной легитимностью и эффективностью управления на региональном уровне. Задачи включают: уточнение теоретической рамки доверительной легитимности; описание типологии моделей институционального обеспечения доверия; количественную проверку вклада механизмов в индекс доверия; формулирование практических рекомендаций для повышения устойчивости управления в неопределенности.

Исследования институтов и легитимности традиционно базируются на нескольких опорных линиях. Во-первых, социологическая классика связывает устойчивость управления с нормативной интеграцией и согласованностью правил. У Дюркгейма социальный порядок удерживается не только силой, но и внутренним признанием норм, что важно для понимания доверия как ресурса сотрудничества. Вебер, описывая рационально-правовую легитимность, показывает, что современная бюрократия эффективна тогда, когда правила известны, процедуры воспроизводимы, а полномочия и ответственность структурированы.

Во-вторых, системные подходы рассматривают управление как набор функций, поддерживающих целостность социальной системы. В этой логике Парсонс подчеркивает необходимость устойчивых механизмов интеграции и поддержания порядка, иначе система теряет управляемость. На более позднем этапе Гидденс связывает доверие с характеристиками поздней модерности: сложные институты требуют доверия к абстрактным системам, а кризисы и информационные разрывы делают доверие особенно чувствительным к качеству институтов.

Неоинституциональная перспектива переводит обсуждение в плоскость снижения неопределенности и транзакционных издержек. Ряд социологов трактует институты как правила игры, которые ограничивают произвол и делают поведение предсказуемым, а значит, поддерживают доверие и инвестиции в взаимодействие [9; 15; 16]. В организационной социологии Димаджио и Пауэлл показывают, что институты закрепляются не только через эффективность, но и через легитимность: организации воспроизводят стандарты и практики, чтобы оставаться признанными в организационных полях [10]. Для государственного управления это означает, что механизмы прозрачности и подотчетности выполняют двойную функцию: улучшают контроль и одновременно подтверждают легитимность.

Отдельная линия связана с доверием как измеряемой социальной установкой и как фактором управленческой результативности. В отечественных работах предложены подходы к измерению генерализированного доверия [1; 3; 26], а также анализ доверия к государственным институтам и управленческим структурам на эмпирическом материале [17; 22; 23; 24]. Для прикладной диагностики важны регулярные мониторинги общественного мнения, включая рейтинги доверия (ВЦИОМ), поскольку они задают контекст для сопоставления институциональных практик и восприятия их обществом.

Наконец, современная теория легитимности усиливает акцент на коммуникации. Хабермас связывает устойчивость порядка с возможностью рациональной публичной аргументации и признания решений. В этой рамке вовлеченность стейкхолдеров перестает быть декоративной процедурой: это способ включить знание заинтересованных сторон, снять напряжение вокруг решений и создать доверительную инфраструктуру для управления в условиях неопределенности.

Под доверительной легитимностью в статье понимается такая форма признания власти и управленческих решений, при которой соблюдение правил и поддержка решений основаны не только на правовых основаниях и силовых механизмах, но и на убежденности субъектов, что решения принимаются компетентно, справедливо и с учетом значимых интересов [25]. Это не абстрактная симпатия, а практический ресурс управляемости: при высоком доверии ниже сопротивление изменениям, легче обеспечивается исполнение, быстрее проходит согласование и снижается вероятность конфликтной эскалации [13; 14].

В логике исследования доверительная легитимность поддерживается тремя механизмами.

1) Прозрачность: доступность информации о целях, ресурсах, критериях и результатах решений. Это не только публикация данных, но и объяснимость решений – наличие понятных причин и аргументов.

2) Подотчетность: институционально закрепленные формы контроля и ответственности, включая аудит, контрольные процедуры, механизмы обжалования и санкции за нарушения.

3) Вовлеченность стейкхолдеров: регулярные каналы участия и обратной связи, позволяющие учитывать позицию граждан, бизнеса, НКО и профессиональных сообществ при постановке проблем и выборе решений.

Важно, что эти механизмы не заменяют друг друга. Прозрачность без подотчетности легко превращается в витрину, а подотчетность без прозрачности часто работает как бюрократическая формальность. Вовлеченность без двух первых механизмов может деградировать до символических консультаций. Поэтому теоретически значим именно их пакет.

Комбинации трех механизмов задают типы институциональных моделей [11].

Реактивная модель возникает там, где институты отвечают на проблемы постфактум: данные раскрываются фрагментарно, контроль носит ограниченный характер, а вовлеченность практически отсутствует. Процедурная модель формирует базовый нормативный каркас: появляются стандарты раскрытия информации и регулярная отчетность, контроль становится периодическим, но вовлеченность чаще закреплена формально.

Диалоговая модель предполагает устойчивые процедуры обсуждения и обратной связи, где прозрачность и подотчетность дополняются консультациями и практиками совместной экспертизы. Соуправленческая модель идет дальше: вовлеченность становится системной, включающей совместное проектирование решений, координацию на площадках с участием стейкхолдеров и развитие механизмов соучастия. При этом функционирование при таком типе модели возможно, когда вовлеченные в нее субъекты обладают высоким уровнем ответственности и четкими моральными ориентирами, выступающими в качестве управленских ориентиров. Особо остро проявление этому проявляется в воинских коллективах [18; 19; 20].

С теоретической точки зрения вовлеченность обладает особым эффектом. Прозрачность и подотчетность в первую очередь снижают риск злоупотреблений и повышают предсказуемость. Вовлеченность дополнительно создает ощущение справедливости и сопричастности: заинтересованные стороны видят, что их аргументы слышат, а решения не «спускаются сверху» без учета контекста [28]. В условиях неопределенности именно это снижает конфликтность и позволяет быстрее адаптировать решения под реальную ситуацию.

Таким образом, теоретическая рамка задает проверяемое предположение: все три механизма значимы для доверия, но вовлеченность дает наиболее высокий вклад, поскольку соединяет институциональную рациональность с социальным признанием решений.

Эмпирическая часть опирается на сравнительный региональный анализ и построение интегральных индексов прозрачности, подотчетности, вовлеченности, доверия и управленческой эффективности. Индексы прозрачности, подотчетности и вовлеченности формировались на основе контент-анализа нормативных актов, регламентов, отчетов, а также экспертных оценок развитости соответствующих практик. Индекс доверия опирался на результаты массовых измерений доверия к институтам, дополненные сопоставлением с данными открытых мониторингов. Эффективность оценивалась по показателям результативности управления, включая социально-экономические и управленческие метрики.

Для выявления моделей институционального обеспечения доверительной легитимности использовалась кластеризация, что позволило сгруппировать регионы по близости индексов механизмов. Далее применялись описательные сравнения и регрессионный анализ для проверки вклада механизмов в доверие. Количественная модель строилась на данных по 64 субъектам РФ (N=64), что обеспечивает достаточную устойчивость оценок при трех предикторах. Статистическая значимость оценивалась по p-уровням, а качество модели – по коэффициентам детерминации.

Раздел результатов включает: (1) типологию моделей институционального обеспечения доверительной легитимности, (2) сравнение средних значений индексов по моделям, (3) проверку вклада механизмов в доверие на основе регрессионного анализа. Таблицы ниже воспроизводят ключевые эмпирические результаты исследования.

Таблица 1. Критерии дифференциации моделей институционального обеспечения доверительной легитимности

 

Механизм / хар-ка	Реактивная	Процедурная	Диалоговая	Соуправленческая
Прозрачность	Фрагментарная, отчёты нерегулярны	Формальная, соблюдаются базовые стандарты	Системная, данные публикуются своевременно	Интерактивная, доступ в реальном времени
Подотчётность	Ограниченные формы контроля	Периодическая отчётность, внешний аудит раз в 3 года	Регулярные отчёты, независимый аудит	Постоянный внешний контроль, открытые отчёты
Вовлечённость	Отсутствует	Консультации по формальным регламентам	Общественные советы, опросы	Соуправление, совместное принятие решений
Уровень доверия	Низкий (30-40 баллов)	Средний (45-55)	Высокий (60-70)	Очень высокий (75-90)
Эффективность	Снижается в кризисах	Умеренная, стабильная	Повышенная адаптивность	Максимальная устойчивость и скорость реагирования

Таблица 1 демонстрирует качественные различия четырех моделей. В реактивной модели ключевой дефицит связан с отсутствием устойчивых процедур и каналов вовлеченности: система реагирует на кризисы, но не предотвращает их за счет раннего выявления проблем. Процедурная модель закрепляет минимальный стандарт прозрачности и контроля и тем самым стабилизирует управление, однако при слабой вовлеченности качество решений часто ограничено рамками ведомственной логики.

Диалоговая модель меняет ситуацию за счет регулярных консультаций и коммуникационных площадок. Важно, что здесь речь не о «разговоре ради разговора», а о включении внешней экспертизы и обратной связи, которые позволяют корректировать решения до того, как напряжение перерастет в конфликт. Соуправленческая модель усиливает этот эффект: вовлеченность становится постоянной инфраструктурой, а не эпизодическим мероприятием.

Таблица 2. Средние значения индексов по типам моделей

 

Тип модели	Средний индекс прозрачности	Подотчёт-ности	Вовлечён-ности	Индекс доверия	Эффектив-ность (%)
Реактивная	43,0	40,3	27,5	37,2	61,3
Процедурная	61,0	57,0	49,4	53,7	71,7
Диалоговая	74,7	71,3	67,6	68,9	79,6
Соуправленческая	86,35	84,8	81,65	85,4	90,9

Таблица 2 показывает, что переход от реактивной к соуправленческой модели сопровождается ступенчатым ростом всех индексов. Это важный момент: доверие растет не в отрыве от управленческой практики, а вместе с развитием механизмов. Одновременно растет и эффективность управления, что позволяет трактовать доверие как ресурс управляемости, а не как декоративный показатель.

При этом наибольший скачок доверия наблюдается в зоне перехода от процедурной к диалоговой модели, когда к стандартам прозрачности и контроля добавляется реальная коммуникация и учет интересов. На этапе соуправления рост доверия становится особенно выраженным, что согласуется с идеей о том, что устойчивое соучастие повышает легитимность решений и снижает конфликтность.

Таблица 3. Результаты регрессионного анализа вклада механизмов в индекс доверия

 

Независимая переменная	Коэффициент β	SE	t-значение	p-value	Интерпретация
Прозрачность	0,27	0,08	3,41	0,001	Значимое влияние
Подотчётность	0,22	0,07	3,13	0,002	Положительный эффект
Вовлечённость	0,41	0,06	6,54	< 0,001	Сильнейший предиктор
Константа	12,4	3,2	3,87	< 0,001	–

Примечание: модель: R² = 0,69; Adj.R² = 0,67; N = 64; p < 0,001.

 

Регрессионная модель подтверждает значимость всех трех механизмов. Прозрачность и подотчетность дают положительный вклад, однако наибольший коэффициент у вовлеченности. По сути, вовлеченность собирает доверие из двух источников: снижает субъективное ощущение закрытости и одновременно создает ощущение справедливости и учета интересов. Это важное отличие от прозрачности, которая преимущественно отвечает на запрос «знать», и от подотчетности, которая отвечает на запрос «контролировать». Вовлеченность отвечает на запрос «быть участником».

С практической точки зрения это означает, что простого усиления отчетности и контроля недостаточно, если не создана инфраструктура диалога и соучастия. В условиях неопределенности именно она дает возможность быстро корректировать решения, снижать сопротивление и удерживать управляемость.

Из результатов следует несколько прикладных выводов для институционального дизайна.

Во-первых, механизмы прозрачности стоит развивать не только как публикацию данных, но и как объяснимость: критерии, ограничения, альтернативы и логика выбора должны быть понятны внешнему наблюдателю.

Во-вторых, подотчетность должна быть «живой»: регулярная обратная связь по результатам проверок и понятные последствия нарушений важнее формальных отчетов.

В-третьих, вовлеченность необходимо институционализировать: закреплять регулярные форматы консультаций, создавать смешанные рабочие группы, развивать площадки совместной экспертизы и механизмы соучастия в проектировании решений. Именно этот блок, по данным исследования, дает максимальный вклад в рост доверия и, через него, в управленческую эффективность.

Сравнительный региональный анализ показал, что доверительная легитимность и эффективность управления системно связаны с развитостью институциональных механизмов прозрачности, подотчетности и вовлеченности стейкхолдеров. Типология из четырех моделей (реактивная, процедурная, диалоговая, соуправленческая) позволяет описывать не отдельные практики, а целостные пакеты институтов, которые по-разному обеспечивают устойчивость управления в условиях неопределенности.

Количественные результаты подтверждают, что все три механизма значимы, однако вовлеченность выступает наиболее сильным предиктором доверия. Это поддерживает вывод о том, что доверие растет быстрее там, где созданы устойчивые процедуры учета интересов и совместного обсуждения решений, а не только стандарты раскрытия информации и контрольные процедуры.

Практический смысл работы в том, что развитие вовлеченности можно рассматривать как приоритетный трек институциональных реформ на региональном уровне. При этом эффект максимален, когда вовлеченность дополняет, а не подменяет прозрачность и подотчетность, превращая их в единую инфраструктуру доверительной легитимности.

 

 

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ:

 

1. Алмакаева А.М. Измерение генерализированного (обобщенного) доверия в кросс-культурных исследованиях // Социологические исследования. 2014. № 11. С. 32-43.
2. Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. 808 с.
3. Веремчук В.И., Поплевкин Н.П. Институциональное управление процессом социализации военнослужащих по контракту // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Общественные науки. 2020. № 2 (839). С. 182-188.
4. Гидденс Э. Социология. М.: Эдиториал УРСС, 1999. 703 с.
5. Губенко М.С. Актуальные проблемы формирования патриотизма у военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации в системе военно-политической работы / М.С. Губенко, С.В. Моряков // Вестник адъюнкта. 2020. №1. [Электронный ресурс]. URL: http://vestnik-adyunkta.ru (дата обращения: 05.05.2024).
6. Губенко М.С. Социальное пространство: теоретический аспект // Искусство и образование. 2016. № 5 (103). С. 7-15.
7. Губенко М.С. Телевизионная коммуникация как фактор виртуализации массового сознания: дисс. … кандидата философских наук. М.: ВУ, 2009. 164 с.
8. Губенко М.С. Телекоммуникационные технологии в современном социальном пространстве // Вестник университета. 2014. № 6. С. 173-176.
9. Густова Е.А. Современные профессии: состояние, прогнозы и перспективы развития / Е.А. Густова, С.Л. Евенко // Прикладная психология: современное состояние, эффективность исследований, перспективы развития: Сборник материалов Международной научно-практической конференции XII Левитовские чтения, Москва, 19-20 апреля 2017 года. М.: Московский государственный областной университет, 2017. С. 43-44.
10. Димаджио П., Пауэлл У. Новый взгляд на «железную клетку»: институциональный изоморфизм и коллективная рациональность в организационных полях // Экономическая социология. 2010. Т. 11. № 1. С. 34-56.
11. Доверие политикам (обновляемый рейтинг) / ВЦИОМ: официальный сайт. [Электронный ресурс]. URL: https://wciom.ru/ratings/doverie-politikam/ (дата обращения: 05.05.2024).
12. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1990. 576 с.
13. Евенко С.Л. Государственные стратегии управления рисками социальной адаптации российских военнослужащих, уволенных в запас / С.Л. Евенко, И.А. Попов // Власть. 2020. Т. 28, № 3. С. 129-135.
14. Евенко С.Л. Уклонение от военной службы военнослужащих, проходящих военную службу по призыву в Вооруженных Силах Российской Федерации (состояние и пути минимизации): дисс. … кандидата социологических наук. М., 2001. 206 с.
15. Ерохин Е.Г. Методика типологического анализа управленческой культуры офицера в воинском подразделении ВС РФ // Социально-гуманитарные знания. 2020. № 1. С. 256-260.
16. Ерохин Е.Г. Результаты социологического исследования современного состояния управленческой культуры офицера в воинском подразделении Вооруженных Сил Российской Федерации // Социология. 2019. № 5. С. 42-47.
17. Кайманов A.A. Формирование доверия населения к государственным служащим: автореф. дис. ... канд. соц. наук. М.: 2004. 25 с.
18. Некрасов Д.В. Гуманитарные интервенции в современных геополитических процессах / Д. В. Некрасов, М. С. Васильева // Евразийский юридический журнал. 2023. № 9 (184). С. 311-313.
19. Некрасов Д.В. Мораль, политика, война в философии Иммануила Канта // Евразийский юридический журнал. 2022. № 9 (172). С. 541-542.
20. Некрасов Д.В. Особенности трактовки морали и политики в российской философской мысли допетровской эпохи // Миссия конфессий. 2022. Т. 11. № 7 (64). С. 98-102.
21. Парсонс Т.О социальных системах. М.: Академический Проект, 2002. 830 с.
22. Погребной Д.Н. К вопросу о социальном управлении служебным поведением военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации // Социально-гуманитарные знания. 2020. № 2. С. 339-344.
23. Погребной Д.Н. Служебное поведение военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации: современное состояние и пути оптимизации: дисс… кандидата социологических наук. М.: ВУ, 2022. 212 с.
24. Погребной Д.Н. Социальная активность военнослужащих как компонент служебного поведения // Социология. 2020. № 6. С. 112-116.
25. Поплевкин Н.П. Институциональное управление социализацией военнослужащих, проходящих военную службу по контракту в Вооруженных Силах Российской Федерации: дисс. … кандидата социологических наук. М.: ВУ, 2019. 200 с.
26. Поплевкин Н.П. Особенности институционального управления профессиональной социализацией военнослужащих контрактной службы // Социология. 2018. № 3. С. 208-211.
27. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2000. 380 с.
28. Шульга Т.И. Новые направления кадровой политики специалистов (разработка профессиональных стандартов) / Т.И. Шульга, С.Л. Евенко // Педагогическое образование и наука. 2014. № 3. С. 120-123.

 

REFERENCES:

 

1. Almakaeva A.M. Measuring Generalized Trust in Cross-Cultural Studies // Sociological Studies. 2014. No. 11. Pp. 32-43.
2. Weber M. Selected Works. Moscow: Progress, 1990. 808 p.
3. Veremchuk V.I., Poplevkin N.P. Institutional Management of the Socialization Process of Contract Military Personnel // Bulletin of the Moscow State Linguistic University. Social Sciences. 2020. No. 2 (839). Pp. 182-188.
4. Giddens E. Sociology. Moscow: Editorial URSS, 1999. 703 p.
5. Gubenko M.S. Actual problems of forming patriotism among servicemen of the Armed Forces of the Russian Federation in the system of military-political work / M.S. Gubenko, S.V. Moryakov // Adjunkt’s Bulletin. 2020. №1. [Electronic resource]. URL: http://vestnik-adyunkta.ru (Access date: 05.05.2021).
6. Gubenko M.S. Social Space: Theoretical Aspect // Art and Education. 2016. No. 5 (103). Pp. 7-15.
7. Gubenko M.S. Television Communication as a Factor in the Virtualization of Mass Consciousness: Diss. … Candidate of Philosophical Sciences. Moscow: VU, 2009. 164 p.
8. Gubenko M.S. Telecommunication technologies in the modern social space // Bulletin of the University. 2014. No. 6. Pp. 173-176.
9. Gustova E.A. Modern professions: state, forecasts and development prospects / E.A. Gustova, S.L. Evenko // Applied psychology: current state, research effectiveness, development prospects. Collection of materials from the International scientific and practical conference "The XII Levitovsky Readings", Moscow, April 19-20, 2017. Moscow: Moscow State Regional University, 2017. Pp. 43-44.
10. DiMaggio P., Powell W. A New Look at the «Iron Cage»: Institutional Isomorphism and Collective Rationality in Organizational Fields // Economic Sociology. 2010. Vol. 11. No. 1. Pp. 34-56.
11. Trust in Politicians (updated rating) / VTsIOM: official website. [Electronic resource]. URL: https://wciom.ru/ratings/doverie-politikam/ (Access date: 05.05.2021).
12. Durkheim E. On the Division of Social Labor. The Method of Sociology. Moscow: Nauka, 1990. 576 p.
13. Evenko S.L. State strategies for managing the risks of social adaptation of Russian military personnel discharged from the reserve / S.L. Evenko, I.A. Popov // Vlast. 2020. Vol. 28. No. 3. Pp. 129-135.
14. Evenko S.L. Military service evasion by conscripts in the Armed Forces of the Russian Federation (status and ways to minimize it): diss. … Candidate of Sociological Sciences. Moscow, 2001. 206 p.
15. Erokhin E.G. Methodology of typological analysis of the managerial culture of an officer in a military unit of the RF Armed Forces // Social and humanitarian knowledge. 2020. No. 1. Pp. 256-260.
16. Erokhin E.G. Results of a sociological study of the current state of the managerial culture of an officer in a military unit of the Russian Armed Forces // Sociology. 2019. No. 5. Pp. 42-47.
17. Kaimanov A.A. Formation of public trust in civil servants: avtoref. diss. ... Cand. of Social Sciences. Moscow: 2004. 25 p.
18. Nekrasov D.V. Humanitarian interventions in modern geopolitical processes / D.V. Nekrasov, M.S. Vasilyeva // Eurasian Law Journal. 2023. No. 9 (184). Pp. 311-313.
19. Nekrasov D.V. Morality, politics, war in the philosophy of Immanuel Kant // Eurasian Law Journal. 2022. No. 9 (172). Pp. 541-542.
20. Nekrasov D.V. Features of the Interpretation of Morality and Politics in Russian Philosophical Thought of the Pre-Petrine Era // Mission of Confessions. 2022. Vol. 11. No. 7 (64). Pp. 98-102.
21. Parsons T. On Social Systems. Moscow: Academic Project, 2002. 830 p.
22. Pogrebnoy D.N. On the issue of social management of the official behavior of military personnel of the Armed Forces of the Russian Federation // Social and humanitarian knowledge. 2020. No. 2. Pp. 339-344.
23. Pogrebnoy D.N. Official behavior of servicemen of the Armed Forces of the Russian Federation: current state and ways of optimization: diss. … Candidate of Sociological Sciences. Moscow: VU, 2022. 212 p.
24. Pogrebnoy D.N. Social activity of servicemen as a component of official behavior // Sociology. 2020. No. 6. Pp. 112-116.
25. Poplevkin N.P. Institutional management of socialization of servicemen serving under contract in the Armed Forces of the Russian Federation: diss. … Candidate of Sociological Sciences. Moscow: VU, 2019. 200 p.
26. Poplevkin N.P. Features of institutional management of professional socialization of contract servicemen // Sociology. 2018. No. 3. Pp. 208-211.
27. Habermas J. Moral Consciousness and Communicative Action. St. Petersburg: Nauka, 2000. 380 p.
28. Shulga T.I. New Directions in the Personnel Policy of Specialists (Development of Professional Standards) / T.I. Shulga, S.L. Evenko // Pedagogical Education and Science. 2014. No. 3. Pp. 120-123.

 

 

Макаров Игорь Николаевич соискатель кафедры социологии Военный университет имени князя Александра Невского 123001, г. Москва, Б. Садовая ул., д. 14, стр. 1. Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.		Makarov Igor Nikolaevich Applicant for a degree at the Department of Sociology Military University named after Prince Alexander Nevsky B. Sadovaya ul., d.14, building 1, Moscow, Russia, 123001
Коклюхин Владислав Александрович курсант факультета психологии Военный университет имени князя Александра Невского 123001, г. Москва, Б. Садовая ул., д. 14, стр. 1. Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.		Koklyuhin Vladislav Alexandrovich Cadet of the Faculty of Psychology Military University named after Prince Alexander Nevsky B. Sadovaya ul., d.14, building 1, Moscow, Russia, 123001

 

 

ПРИКЛАДНОЙ ИНСТРУМЕНТАРИЙ ВОЕННОГО СОЦИОЛОГА В ЗОНЕ ПРОВЕДЕНИЯ СПЕЦИАЛЬНОЙ ВОЕННОЙ ОПЕРАЦИИ: МЕТОДЫ, ВИДЫ ИССЛЕДОВАНИЙ И ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАДАЧИ

APPLIED TOOLS OF A MILITARY SOCIOLOGIST IN THE ZONE OF A SPECIAL MILITARY OPERATION: METHODS, TYPES OF RESEARCH AND PRACTICAL TASKS

УДК 316.354

 

НЕКРАСОВ Дмитрий Владимирович кандидат философских наук ГРИГОРЬЕВ Антон Александрович кандидат исторических наук		NEKRASOV Dmitriy Vladimirovich Candidate of Philosophical Sciences GRIGORYEV Anton Aleksandrovich Candidate of Historical Sciences
Аннотация. В статье рассматривается прикладной инструментарий, используемый военным социологом в условиях специальной военной операции. Авторы анализируют адаптацию классических методов эмпирической социологии к экстремальной обстановке боевых действий. Описаны конкретные процедуры: анкетирование и интервью в воинских коллективах, включенное наблюдение, анализ документов, социометрические замеры, метод экспертных оценок, фокус-группы и кейс-стади. Отдельное внимание уделено решению прикладных задач, а также этическим ограничениям и требованиям безопасности при сборе данных в зоне вооруженного конфликта.		Abstract. This article examines the applied tools used by military sociologists in special military operations. The authors analyze the adaptation of classical empirical sociology methods to the extreme conditions of combat. Specific procedures are described: questionnaires and interviews in military groups, participant observation, document analysis, sociometric measurements, expert assessments, focus groups, and case studies. Special attention is given to solving applied problems, as well as the ethical limitations and safety requirements of data collection in armed conflict zones.
Ключевые слова: анализ документов; включенное наблюдение; военная социология; интервью; кейс-стади; метод экспертных оценок; прикладное исследование; социометрия; специальная военная операция; фокус-группы.		Keywords: document analysis; participant observation; military sociology; interview; case study; expert assessment method; applied research; sociometry; special military operation; focus groups.

 

 

 

 

С началом специальной военной операции перед военной социологией возник комплекс практических задач, требующих оперативного и достоверного социологического обеспечения. Это не только изучение трансформаций общественного сознания, но и конкретные запросы со стороны органов военного управления, командиров подразделений и психологической службы. Как оперативно диагностировать настроения в подразделении перед выполнением боевой задачи? Как спрогнозировать изменения морально-психологического состояния личного состава после боевых потерь? Как разработать мероприятия по сплочению воинских коллективов, функционирующих в условиях высокого стресса? Ответы на эти вопросы находятся в плоскости прикладной социологии, которая, согласно классическим определениям, ориентирована на использование социологических знаний для решения конкретных управленческих задач: социальной диагностики, прогнозирования, планирования, социального проектирования и командообразования.

В зависимости от целей и глубины проработки проблемы социологическое исследование может принимать одну из трех форм, каждая из которых находит применение в военной практике.

Разведывательное (поисковое) исследование применяется, когда об объекте (например, о настроениях в недавно сформированном подразделении из мобилизованных) почти нет данных, либо когда необходим оперативный срез для корректировки управленческого решения. В зоне СВО такое исследование может проводиться методом короткого интервью или экспресс-анкетирования в местах временной дислокации. Инструментарий здесь минимален, выборка невелика, но она позволяет получить первичную информацию для выдвижения гипотез. Например, опрос раненых в госпитале может выявить проблемы в обеспечении подразделений, о которых командование может не знать. Как показывают исследования социально-психологических детерминант поведения участников СВО, такие оперативные замеры необходимы для выявления факторов эмоционального дискомфорта и агрессивности, требующих коррекции [1].

Описательное исследование предполагает получение целостной картины явления. Оно требует развернутой программы и репрезентативной выборки. В условиях СВО такое исследование возможно при обследовании крупных воинских частей, дислоцированных в относительно безопасных районах, или при изучении мнения жителей освобожденных территорий. Опыт сегментации политических аудиторий в контексте СВО, проведенный с использованием всероссийских онлайн-опросов (N = 1,6 тыс. респондентов) в 2023-2024 гг., демонстрирует возможность получения репрезентативных данных для построения социальных портретов различных групп населения, включая «Россию воюющую» [2].

Аналитическое исследование не только описывает явление, но и устанавливает причинно-следственные связи. Например, чтобы понять, почему в одних подразделениях уровень боевого духа высок, а в других низок, недостаточно простого описания. Необходимо выявить факторы: качество работы командиров, интенсивность боевых задач, характер потерь, уровень доверия внутри коллектива. Такое исследование требует комбинирования методов, длительного наблюдения и тщательной обработки данных. Как отмечается в работах, посвященных диагностике социальной напряженности в воинских коллективах, аналитический подход позволяет выявить иерархию причин напряженности и определить стадии ее развития [3].

Основные методы сбора социологической информации в зоне СВО

Анкетирование – самый распространенный метод в «мирной» социологии, но на передовой он сталкивается с серьезными ограничениями. Раздача анкет в окопах невозможна. Поэтому анкетирование проводят либо в районах восстановления, пунктах постоянной дислокации, либо в госпиталях, либо дистанционно (через закрытые каналы связи). Важно адаптировать анкету: вопросы должны быть краткими, понятными, с минимумом открытых форм, используются проективные формулировки. В условиях военного конфликта особое значение приобретают методики снижения чувствительности опросного инструментария и обеспечение прозрачности методологических процедур для защиты от манипуляций социологической информацией [1; 4].

Интервью бывает свободным (глубинным) и стандартизированным. В условиях СВО глубинное интервью – основной источник качественной информации. Исследователь (психолог, офицер органов военно-политической работы, социолог) беседует с бойцом один на один, часто без диктофона, полагаясь на память и последующую запись. Специфика заключается в необходимости установить доверие. Опыт проведения социологических исследований в зоне вооруженного конфликта в Донбассе показывает, что ключевыми трудностями являются установление конструктивного диалога и обеспечение безопасности как респондента, так и интервьюера [5].

Наблюдение подразделяется на включенное и невключенное. Для военного социолога, работающего в зоне СВО, включенное наблюдение – естественный способ сбора данных. Если он находится в подразделении как сотрудник психологической службы или военный корреспондент, он становится участником событий, наблюдает поведение бойцов в бою и на отдыхе, фиксирует неформальные отношения, ритуалы, слухи. Такие наблюдения ложатся в основу аналитических записок. Полевое наблюдение (в условиях боевых действий) всегда экстремально, требует от исследователя навыков выживания и эмоциональной устойчивости. Лабораторное наблюдение (в блиндаже, в расположении) также имеет место, но его результаты нельзя распространять на боевую обстановку [5].

Анализ документов подразделяется на качественный и количественный (контент-анализ). Военный социолог имеет доступ к уникальным документам: боевым донесениям, политсводкам, письмам, материалам наградных листов, сообщениям в закрытых чатах подразделений. Качественный анализ таких документов позволяет понять мотивацию, ценностные установки, отношение к войне. Контент-анализ (подсчет частоты упоминаний тех или иных тем) может дать количественную картину настроений.

Эксперимент – наименее применимый метод в зоне конфликта из-за невозможности контролировать условия. Однако отдельные элементы социального эксперимента возможны. Например, «линейный эксперимент» (наблюдение за группой до и после воздействия) можно провести, изучая влияние просмотра агитационных материалов на настрой бойцов. «Параллельный эксперимент» (сравнение экспериментальной и контрольной групп) в военных условиях крайне затруднен, но иногда реализуется при тестировании новых методов психологической подготовки.

Помимо основных методов, в прикладных целях широко используются специализированные процедуры.

Метод прогнозирования (экстраполяции) необходим для предвидения развития социальных процессов в воинских коллективах. Социолог, изучив динамику настроений за предыдущие месяцы, может методом экстраполяции предположить, как изменится морально-психологическое состояние через месяц при сохранении текущих тенденций. Такие прогнозы ложатся в основу планов работы заместителей командиров по военно-политической работе. Как отмечается в исследованиях, посвященных социологической диагностике в военное время, прогнозирование базируется на анализе оценочных суждений и выявлении устойчивых тенденций [6].

Метод социального проектирования позволяет рассчитать, какие действия необходимо предпринять для достижения желаемого состояния коллектива. Например, если выявлена проблема низкой сплоченности, социолог проектирует систему мероприятий (тренинги, совместные выходы, изменение системы досуга), реализация которых должна улучшить ситуацию. Проекты могут касаться создания новых социальных служб, внедрения должностей военных психологов в ротное звено и т.д.

Метод экспертных оценок чрезвычайно важен в условиях дефицита объективной информации. Экспертами выступают опытные офицеры, психологи, ветераны боевых действий. Индивидуальные экспертные оценки собираются методом интервью или аналитических записок. Практика применения экспертных оценок в контексте СВО показывает их высокую ценность для сегментации политических аудиторий и выявления факторов социальной консолидации [2].

Социометрический опрос – незаменимый инструмент для диагностики межличностных отношений в малых группах (отделение, экипаж, взвод). Бойцам предлагают ответить на вопросы типа: «С кем из членов вашего экипажа вы хотели бы пойти в разведку? Кого бы не взяли?» На основе ответов строится социограмма, наглядно показывающая лидеров, «изолированных», конфликтующие диады. Такая информация критична для командира: выявленный неформальный лидер может стать опорой, а с «изолированным» нужно проводить дополнительную работу. Социометрию можно проводить даже в полевых условиях, используя простые бланки. Опыт исследования социальной напряженности показывает, что социометрические методы позволяют диагностировать уровень конфликтности и выявлять группы риска на ранних стадиях [3].

Метод фокус-групп (групповое интервью) позволяет за 1,5-2 часа получить развернутую информацию от 8-10 человек. В зоне СВО фокус-группы можно организовывать с бойцами, находящимися на краткосрочном отдыхе, с гражданским населением прифронтовых городов. Модератор должен обладать навыками управления групповой динамикой, что в условиях стресса особенно сложно. Тем не менее, фокус-группы дают богатый качественный материал об отношении к обеспечению, командирам, целям операции.

Метод кейс-стади (case study) предполагает всестороннее изучение одного объекта – например, конкретного подразделения, отличившегося в бою, или отдельного бойца с уникальной биографией. Социолог собирает все доступные данные: документы, интервью с сослуживцами, наблюдения, материалы наградного листа. Такой глубинный анализ позволяет понять механизмы героизма, адаптации, лидерства. Кейс-стади особенно ценен для разработки рекомендаций по отбору и подготовке личного состава. Как отмечается в методологических работах, данный подход позволяет сформировать целостное представление о поведении индивидов в экстремальных ситуациях [5].

Любой метод, применяемый в зоне СВО, должен учитывать требования безопасности респондента и исследователя. Сбор данных не должен навредить – ни подвергнуть бойца опасности разглашения сведений, ни усугубить его психологическую травму. Основные принципы:

- анонимность и конфиденциальность – абсолютный приоритет;

- отказ от фиксации на диктофон или видео без явного согласия;

- немедленное прекращение интервью при признаках ретравматизации;

- недопустимость публикации данных, которые могут быть использованы противником.

Военный социолог должен быть готов к тому, что результаты его работы будут использованы в управленческих целях, что требует особой ответственности за достоверность. Как подчеркивается в исследованиях по экстремальной социологии, специалист, работающий в зоне конфликта, должен обладать не только профессиональными компетенциями, но и эмоциональной устойчивостью, навыками выживания и пониманием специфики военной среды [5].

Инструментарий военного социолога в зоне СВО представляет собой адаптированную к экстремальным условиям систему классических методов и процедур прикладной социологии. От разведывательных опросов до глубоких кейс-стади, от социометрии до метода экспертных оценок – все эти инструменты работают на решение конкретных задач: диагностику состояния воинских коллективов, прогнозирование изменений, проектирование мероприятий по укреплению морального духа и сплочению подразделений. Дальнейшее развитие военно-социологической работы видится в интеграции этих методов в повседневную деятельность органов военного управления и в повышении квалификации самих социологов, работающих в «поле».

 

 

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ:

 

1. Ачасов О.Б., Викулов С.Ф., Хрусталёв Е.Ю. Современные конфликты и войны: особенности, причины возникновения, предназначение и тенденции в развитии // Национальные интересы: приоритеты и безопасность. 2017. Т. 13. № 5. С. 987-1000.
2. Гаврилов А.В., Львов С.В., Минченко Е.Н., Стулова Е.В., Федоров В.В. Четыре России: опыт эмпирической проверки экспертной модели сегментации политических аудиторий в контексте СВО // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2025. № 2. С. 212-242.
3. Звоновский В.Б., Ходыкин А.В. Восприятие россиянами конфликта с Украиной: проверка гипотезы «спирали молчания» // Социологические исследования. 2023. № 11. С. 38-50.
4. Корытникова Н.В. Опросы общественного мнения: варианты социологического изучения в условиях военного конфликта // Социологические исследования. 2025. № 1. С. 158-166.
5. Попов В.В. Опыт социологического исследования социальной напряженности в воинских коллективах (90-е гг. XX в.) // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Общественные науки. 2018. № 1 (794). С. 229-243.
6. Щербина А.В. Актуальные задачи социологической диагностики (на примере «Очерков военного времени» К. Манхейма) // Дискурс. 2023. № 9 (1). С. 53-68.
7. Яковенко А.В. Социолог в условиях вооруженного противостояния в Донбассе // Социологические исследования. 2019. № 7. С. 143-151.

 

REFERENCES:

 

1. Achasov O.B., Vikulov S.F., Khrustalev E.Y. Modern conflicts and wars: features, causes, purpose and development trends // National interests: priorities and security. 2017. Vol. 13. No. 5. Pp. 987-1000.
2. Gavrilov A.V., Lvov S.V., Minchenko E.N., Stulova E.V., Fedorov V.V. Four Russias: the experience of empirical verification of the expert model of segmentation of political audiences in the context of SVO // Monitoring public opinion: economic and social changes. 2025. No. 2. Pp. 212-242.
3. Zvonovsky V.B., Khodykin A.V. Russians' perception of the conflict with Ukraine: testing the hypothesis of the «spiral of silence» // Sociological research. 2023. No. 11. Pp. 38-50.
4. Korytnikova N.V. Public opinion polls: options for sociological study in conditions of military conflict // Sociological research. 2025. No. 1. Pp. 158-166.
5. Popov V.V. The experience of sociological research of social tension in military groups (the 90s of the XX century) // Bulletin of the Moscow State Linguistic University. Social sciences. 2018. № 1 (794). Pp. 229-243.
6. Shcherbina A.V. Actual tasks of sociological diagnostics (on the example of K. Manheim's «Wartime Essays») // The discourse. 2023. № 9 (1). Pp. 53-68.
7. Yakovenko A.V. Sociologist in the context of armed conflict in Donbass // Sociological research. 2019. No. 7. Pp. 143-151.

 

 

Некрасов Дмитрий Владимирович кандидат философских наук старший преподаватель кафедры социологии Военный университет имени князя Александра Невского 123001, г. Москва, Б. Садовая ул., д. 14, стр. 1. Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.		Nekrasov Dmitriy Vladimirovich Candidate of Philosophical Sciences Senior Lecturer at the Department of Sociology Military University named after Prince Alexander Nevsky B. Sadovaya ul., d.14, building 1, Moscow, Russia, 123001
Григорьев Антон Александрович кандидат исторических наук начальник научно-исследовательского отдела (военно-гуманитарных исследований) Военный университет имени князя Александра Невского 123001, г. Москва, Б. Садовая ул., д. 14, стр. 1. Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.		Grigoryev Anton Aleksandrovich Candidate of Historical Sciences Head of the Research Department (Military-Humanitarian Studies) Military University named after Prince Alexander Nevsky B. Sadovaya ul., d.14, building 1, Moscow, Russia, 123001